волнами.
– Земля! – заорал впередсмотрящий.
На западе из-за изгиба земной поверхности выглядывали синеватые вершины
испанских гор.
Джерард встревоженно взглянул на капитана, прошелся по палубе раз, другой,
покусал костяшки пальцев, и, не в силах больше сдерживаться, окрикнул:
– Эй, на мачте! Неприятеля видите?
Казалось, прошли годы, прежде чем впередсмотрящий откликнулся:
– Нет, сэр. Ничего не видать, окромя земли по левому траверзу.
Джерард с новой тревогой взглянул на капитана, но Хорнблауэр, пока ждал
ответа, успел сделать каменное лицо. Буш вышел на палубу, явно вне себя от
волнения. Если четыре линейных корабля ушли без боя, значит, Хорнблауэра до
конца жизни спишут в запас, если не хуже. Хорнблауэр сохранял бесстрастное
выражение: он гордился, что это ему удается.
– Пожалуйста, мистер Джерард, положите судно на правый галс.
Возможно, французы ночью изменили курс и давно затерялись в западном
Средиземноморье, однако Хорнблауэр в это не верил. Его офицеры не могут и
вообразить, как расхлябанны и неумелы французы. Если Джерард вынужден был
взять рифы, они вполне могли лечь в дрейф. И Буш, и Джерард не в меру
ревностны – за ночь «Сатерленд», вполне возможно, оторвался миль на двадцать.
Хорнблауэр не сомневался, что, вернувшись, увидит неприятеля.
Вернее, не сомневался в той мере, в какой это касалось его математического
ума. Не в его власти было совладать с тошнотворной пустотой в груди, с
участившимся пульсом, он мог только прятать их под маской невозмутимости,
стоять, не шелохнувшись, хотя волнение гнало расхаживать взад-вперед. Тут он
придумал занятие, которое поможет отвлечься и вместе с тем не выдаст его
переживаний.
– Позовите моего вестового, – сказал он. Руки почти не дрожали, так что он
смог побриться, а искупавшись под холодной струей из помпы, даже приободрился
по-настоящему. Он надел чистое белье, тщательно счесал на пробор редеющие
волосы, даже слишком тщательно: еще под помпой он сказал себе, что французов
увидят, пока он заканчивает туалет. Однако с пробором было покончено, ни
малейших предлогов тянуть у зеркала не оставалось, а известий о неприятеле
по-прежнему никаких. Хорнблауэр чувствовал себя жестоко обманутым. И вот,
когда, надев сюртук, он уже ступил на трап, мичман Паркер звонко завопил: