и угрожает Грею, а за спиной у него оборванные гверильеро заряжают мушкеты.
– Что такое? Что тут происходит? – спросил Хорнблауэр сперва на
английском, потом на испанском. Все повернулись к нему и заговорили разом,
словно школьники, поссорившиеся на большой перемене. Темпераментную
каталанскую речь офицера Хорнблауэр разобрать не мог, и повернулся к Грею.
– Дело было так, сэр, – начал штурманский помощник, предъявляя горящую
сигару. – Этот даго, сэр, он закурил, когда навьючивал мула. Я сказал ему,
очень вежливо, сэр: «Около пороха не курят, сэр», но он не обратил внимания,
может не понял. Тогда я сказал ему, сказал, значит: «Но курито около порохо,
сеньор», а он просто выдохнул дым и повернулся ко мне спиной. Тогда я отобрал
у него сигару, и он вытащил шпагу, сэр.
Кларос тем временем выслушал своего офицера. Хорнблауэр с Кларосом
повернулись друг к другу.
– Ваш моряк оскорбил моего офицера, – сказал Кларос.
– Ваш офицер вел себя, как дурак, – сказал Хорнблауэр.
Казалось, это тупик.
– Поглядите, сэр, – сказал вдруг Грей.
На боку невозмутимого мула покачивался бочонок, доски чуть-чуть разошлись,
и в щель черной струйкой сыпался порох. Он был уже на боку у мула, на земле.
Даже каталонцы не могли не видеть, как опасен сейчас открытый огонь. Кларос
чуть-чуть улыбнулся.
– Мой моряк действовал сгоряча, – сказал Хорнблауэр, – но я думаю, вы
согласитесь, полковник, что он отчасти прав. Он принесет самые искренние
извинения, и тогда, возможно, вы строго запретите курить возле пороха.
– Очень хорошо, – согласился Кларос.
Хорнблауэр повернулся к Грею.
– Скажите этому офицеру: «Боже, храни нашего милостивого короля, сеньор».
Скажите это почтительно.
Грей взглянул изумленно.
– Говорите же, – велел Хорнблауэр резко.
– Боже, храни нашего милостивого короля, сеньор, – сказал Грей если не
почтительно, то, по крайней мере, сконфуженно.
– Мой моряк извиняется перед вами за свою грубость, – объяснил Хорнблауэр
офицеру.
Кларос удовлетворенно кивнул, коротко о чем-то распорядился и пошел прочь.