инструменты, материалы и, не обращая внимания на шум и толкотню, занялись
ювелирной работой: резали по кости, вышивали, мастерили крошечные модели.
Ближе к корме офицеры гуляли по двое, по трое, на тесных шканцах,
переговариваясь и не мешая другим гуляющим.
В соответствии с флотской традицией они оставляли наветренную сторону
Бакленду, пока тот находился на палубе, а в этот вечер, похоже, Бакленд решил
задержаться надолго. Он глубоко ушел в разговор с Хорнблауэром. Они
прохаживались вдоль шканцевых карронад, восемь ярдов туда, восемь ярдов
обратно; на флоте давно убедились, что, когда пространство для прогулки
ограничено, разговор не должен прерываться на поворотах. Каждая пара
офицеров, уперевшись в ограждение, поворачивала обратно. На мгновение они
оказывались лицом друг к другу и продолжали разговор без малейшей паузы. Все
они ходили, сцепив руки за спиной – еще мичманами их начисто отучили держать
руки в карманах.
Так ходили и Бакленд с Хорнблауэром. Остальные бросали на них любопытные
взгляды, ибо даже в этот золотой вечер, когда солнце садилось с правого борта
в эмалево-синее море, обещая великолепный закат, все знали, что под ними в
каюте лежит несчастный больной, наполовину замотанный в смирительную рубашку,
и Бакленд должен решить, что же с ним делать. Взад и вперед, взад и вперед
ходили Бакленд с Хорнблауэром. Последний по обыкновению держался почтительно,
а Бакленд, по видимости, задавал вопросы. Похоже, некоторые ответы были для
него неожиданны: Бакленд не раз останавливался посреди поворота, глядел
Хорнблауэру в лицо и, видимо, переспрашивал. Хорнблауэр, похоже, был
непреклонен, как в прямом, так и переносном смысле: твердо, но с почтением
стоял на своем. Солнце освещало изможденное лицо Бакленда.
Может быть, счастливая судьба надоумила Хорнблауэра искупаться под помпой
– именно с этого начался разговор.
– Военный совет? – спросил Смит Буша, глядя на двух офицеров.
– Вряд ли, – ответил Буш.
Первый лейтенант не станет напрямую просить совета или даже спрашивать
мнение у офицера настолько младше себя. И все же… все же это возможно, если
начать малозначащий разговор о чем-то другом.
– Только не говорите мне, что они обсуждают католическую эмансипацию [1],
– сказал Ломакс.
Вполне возможно, виновато подумал Буш, что они обсуждают нечто иное –