расплачиваться. Он увидел, как Хорнблауэр убирает деньги в нагрудный карман.
– Как было бы приятно, – сказал адмирал Парри, – если бы мы вернулись к
прежним деньгам, правда? Если бы страна отказалась от этих грязных бумажек и
восстановили старые добрые золотые гинеи?
– Да уж, – сказал полковник.
– Портовые акулы, – заметил Ламберт, – поджидают каждое судно, идущее из-
за границы. Двадцать три шиллинга и шесть пенсов дают они за гинею, и можете
быть уверены, она стоит больше.
Парри что-то вынул из кармана и положил на стол.
– Видите, Бони восстановил французские деньги, – сказал он. – Теперь это
называется наполеонодор, поскольку он пожизненный почетный консул. Монета в
двадцать франков – раньше мы звали ее луидор.
– «Наполеон, первый консул», – прочел полковник, с любопытством
разглядывая монету, прежде чем положить ее на стол. – «Французская
республика».
– Сплошное лицемерие, – заметил Парри. – Со времен Нерона не было худшей
тирании.
– Мы ему покажем, – сказал Ламберт.
– Аминь, – заключил Парри и спрятал монету в карман. – Но мы отвлеклись от
дела. Боюсь, это моя вина. Давайте снимем. А, на этот раз, полковник, вы мой
партнер. Изволите сесть напротив меня? Забыл поблагодарить вас, мистер
Хорнблауэр, вы – великолепный партнер.
– Вы слишком добры, милорд, – сказал Хорнблауэр, садясь на стул справа от
адмирала.
Следующий роббер прошел в молчании.
– Я рад, что карты в конце концов смилостивились над вами, мистер
Хорнблауэр, – сказал Парри. – Хотя наши онеры и уменьшили ваш выигрыш.
Пятнадцать шиллингов, насколько я понимаю?
– Спасибо, – – сказал Хорнблауэр, забирая деньги. Буш вспомнил, как
Хорнблауэр говорил, что сможет проиграть три роббера, если выиграет два.
– По мне ставки чертовски малы, – сказал полковник. – Может увеличим?
– Это решать обществу, – ответил Парри. – Я сам ничего не имею против.
Полкроны вместо шиллинга? Давайте спросим мистера Хорнблауэра.
Буш с новой тревогой взглянул на друга.
– Как вам будет угодно, милорд, – сказал Хорнблауэр с напускным