простынями, так что все время кровавой битвы за свое судно тот пролежал
беспомощным. Бакленду немало придется объяснять на следствии.
Буш услышал свист дудок и навострил уши, чтоб расслышать приказ.
– Команда гички! Гичку спускать!
Ясное дело, Бакленд отправляется доложить адмиралу. Как раз в тот момент,
когда Буш пришел к этому заключению, Бакленд вошел в каюту. Естественно, одет
он был крайне тщательно, в безупречно-белые штаны и лучший форменный сюртук.
Лицо его было гладко выбрито, а аккуратность, с какою был завязан шейный
платок, лишний раз свидетельствовала, что он отнесся к своему туалету весьма
серьезно. Но заговорил он не сразу, просто стоял и смотрел на Буша. Его и без
того втянутые щеки ввалились от переживаний, остекленевшие глаза смотрели в
одну точку губы дрожали. Так может выглядеть человек, идущий на виселицу.
– Вы собираетесь на берег, сэр? – спросил Буш, подождав, чтоб старший
заговорил первым.
– Да, – сказал Бакленд.
Кроме треуголки, он держал в руке запечатанные донесения, над которыми
немало потрудился. Он попросил Буша помочь ему составить первое, касавшееся
отстранения капитана Сойера от командования; второе донесение включало часть,
написанную самим Бушем. Оно дышало сознанием своих заслуг и описывало
капитуляцию испанцев на Санто-Доминго. Но третье донесение, касавшееся
восстания пленных на борту и содержавшее признание, что Бакленда захватили в
постели спящим, было составлено уже без Буша.
– Лучше б меня убили, – сказал Бакленд.
– Не говорите так, сэр, – ответил Буш настолько бодро, насколько позволяли
его собственные тревоги и слабость.
– Это было бы лучше, – повторил Бакленд.
– Ваша гичка у борта, сэр, – послышался голос Хорнблауэра. – А призы
только что стали на якорь у нас за кормой.
Бакленд обратил на него остекленевший взгляд. Хорнблауэр выглядел совсем
не так аккуратно, хотя и он, очевидно, потрудился над своим нарядом.
– Спасибо, – ответил Бакленд, потом, после паузы, спросил со страстью: –
Скажите мне, мистер Хорнблауэр – это последняя возможность – как случилось,
что капитан упал в люк?
– Я решительно ничего не могу вам ответить, сэр, – сказал Хорнблауэр.
Ни в его словах, ни на его бесстрастном лице нельзя было прочесть ни