Даже у турок есть подзорные трубы. Они все-все видели. Они поняли, что
сокровища подняты со дна, и теперь они охраняют все входы и выходы из залива.
Отсюда с кормы Хорнблауэр не видел остров Пэседж – его загораживал мыс Ред
Клиф. Ничего не говоря изумленному штурманскому помощнику, Хорнблауэр
бросился к фок-мачте и полез на ванты. Он взбирался бегом, задыхаясь, словно
участники недавней дурацкой эстафеты; вися спиной вниз, он пролез по путенс-
вантам, затем по фор-вантам добрался до фор-салинга. Над фортом на острове
Пэседж тоже реял флаг. В подзорную трубу Хорнблауэр различил две шлюпки,
вытащенные на берег в небольшой бухточке – ночью, или на заре, в них
перевезли солдат. Пушки острова Пэседж вместе с пушками полуострова Ада
перекроют огнем и весь пролив, и даже коварный проход между островом и рифом
Кайя. «Атропа» заперта в ловушке.
И не одними пушками. Низкое солнце у Хорнблауэра за спиной осветило
далеко, на горизонте маленький треугольник и два прямоугольника. Это паруса,
паруса турецкого корабля. очевидно, это не простое совпадение – флаги над
фортами и паруса на горизонте. Флаги подняли сразу, как только заметили
корабль – презираемые турки оказались способны на хорошо спланированную
операцию. Через час – меньше чем через час – корабль закроет вход в залив.
Ветер дует прямо оттуда, нет ни малейшей надежды прорваться, тем более, что
пока он будет лавировать против ветра, пушки Ады собьют ему мачты. Хорнблауэр
с силой сжимал низкие перильца. Глубочайшее отчаяние охватило его – отчаяние
человека, окруженного многократно превосходящими его противниками, и
одновременно горькое презрение к себе. Его провели вокруг пальца, обдурили.
Воспоминания о недавней самонадеянной гордости, словно смех жестоких
зрителей, мучили его, затмевали мысли, лишали воли к действию.
Эти секунды, проведенные Хорнблауэром на фор-салинге, были ужасны.
Возможно, они были худшими в его жизни. Самообладание постепенно вернулось,
хотя надежда ушла без следа. Глядя в подзорную трубу на приближающиеся
паруса, Хорнблауэр понял, что руки у него трясутся – дрожащий окуляр задевал
о ресницы, мешая смотреть. Он мог, как ни горько это было, согласиться, что
он – дурак. Но согласиться, что он – трус? Нет, этого Хорнблауэр не мог. А
все же, стоит ли прилагать еще какие-то усилия? Что проку, коль увлекаемая
смерчем пылинка сохранит свое достоинство? Преступник по дороге на Тайберн
может держать себя в руках, скрывать человеческие слабости и страх, дабы не
уронить себя в глазах безжалостной толпы. Но что с того – через пять минут он