сорока пяти саженях от одного конца, другое – в сорока пяти саженях от
другого. Теперь ясно?
– Да, сэр.
– Можете сейчас спустить на воду барказ и тендер, чтоб они были готовы к
утру. Они будут тянуть трал между собой, чтоб ядра тащились по дну, пока не
наткнутся на остов. Объясните команде шлюпок их обязанности. Как я уже
говорил, работы надо начать на рассвете. Нам понадобится кошки и буйки, чтоб
отметить место находки. Ничего подозрительного – доски, к которым привязано
по семнадцать саженей троса. Это вам понятно?
– Да, сэр.
– Приступайте. Мистер Тернер, я попрошу вас через пятнадцать минут явиться
ко мне в каюту. Посыльный! Передайте доктору мои приветствия и попросите его
немедленно зайти ко мне в каюту.
Хорнблауэр чувствовал себя ярмарочным жонглером, подкидывающим разом
полдюжины шаров. Он хотел услышать от доктора, как пациент, хотел разузнать у
Тернера про местных чиновников, хотел приготовить все к завтрашнему дню,
хотел подумать, как будет поднимать сокровища, если Маккулум не сможет ничего
посоветовать. Надо было оставить письменные распоряжения на ночь, учитывая,
что они находятся в гавани весьма сомнительной нейтральности.
Лишь поздно вечером он вспомнил кое-что еще – ему напомнило внезапное
ощущение пустоты в желудке. Он с утра ничего не ел. Ему принесли сухарей и
холодного мяса, он тороплив прожевал жесткие куски и вышел на палубу в
темноту.
Ночь была холодная, молодой месяц уже взошел. Ни малейшее дуновение
ветерка не тревожило гладь воды заливе, такую ровную, что в ней отражались
звезды. Черной и непроницаемой была вода, скрывающая четверть миллиона фунтов
стерлингов. Столь же непроницаемо и его будущее, подумал Хорнблауэр,
наклоняясь над фальшбортом. Разумный человек, думал он, сделав все, что в его
силах, лег бы в постель и уснул, выкинув из головы все тревоги. Но ему
потребовалось огромное усилие воли, чтоб заставить себя лечь в койку и,
поддавшись телесному и душевному изнеможению, забыться наконец сном.
Когда его разбудили, было еще темно, темно и холодно. Он приказал принести
кофе, и выпил его, одеваясь. Он нарочно велел разбудить себя пораньше, чтоб
одеться, не торопясь, но с постели встал нервный и нетерпеливый. Это было его
обычное состояние перед ночным захватом вражеского судна или вылазкой на