мучения от его фамильярности.
- Ты  меня прежде поцелуй,  - кричал пожилой литератор,  - не хочешь?
Вот и видно сразу, какой ты товарищ! Нет, брат, не простой ты человек!
- Конечно, не простой! - поддержала его вторая разведенная жена.
- Во-первых...  - начал опять я в злобе,  но ровно ничего из этого не
вышло.
- Ничего  не  во-первых!  -  кричал  пожилой,  -  а  сидит   в   тебе
достоевщинка! Да-с! Ну, ладно, ты меня не любишь, бог тебя за это простит, я
на тебя не обижаюсь.  Но мы тебя любим все искренне и желаем добра! - Тут он
указал  на  брата  гитариста  и другого неизвестного мне человека с багровым
лицом,  который,  явившись,  извинился за опоздание,  объяснив,  что  был  в
Центральных  банях.  - И говорю я тебе прямо,  - продолжал пожилой,  - ибо я
привык всем резать правду в глаза,  ты,  Леонтьич,  с этим романом  даже  не
суйся никуда.  Наживешь ты себе неприятности, и придется нам, твоим друзьям,
страдать при мысли о твоих  мучениях.  Ты  мне  верь!  Я  человек  большого,
горького  опыта.  Знаю  жизнь!  Ну вот,  - крикнул он обиженно и жестом всех
призвал в свидетели,  - поглядите:  смотрит на меня волчьими глазами.  Это в
благодарность за хорошее отношение! Леонтьич! - взвизгнул он так, что нянька
за занавеской встала с сундука.  - Пойми!  Пойми ты,  что не так  велики  уж
художественные  достоинства  твоего  романа  (тут послышался с дивана мягкий
гитарный аккорд), чтобы из-за него тебе идти на Голгофу. Пойми!
- Ты п-пойми, пойми, пойми! - запел приятным тенором гитарист.
- И вот тебе мой сказ,  - кричал пожилой,  - ежели ты меня сейчас  не
расцелуешь, встану, уйду, покину дружескую компанию, ибо ты меня обидел!
Испытывая невыразимую муку,  я расцеловал его. Хор в это время хорошо
распелся, и маслено и нежно над голосами выплывал тенор:
- Т-ты пойми, пойми...
Как кот,  я  выкрадывался  из  квартиры,  держа  под  мышкой  тяжелую
рукопись.
Нянька с красными слезящимися глазами, наклонившись, пила воду из-под
крана в кухне.
Неизвестно почему, я протянул няньке рубль.
- Да ну вас,  - злобно сказала нянька,  отпихивая рубль,  - четвертый
час ночи! Ведь это же адские мучения.
Тут издали прорезал хор знакомый голос: