Один сказал,  что семнадцатая глава растянута,  другой - что характер
Васеньки очерчен недостаточно выпукло. И то и другое было справедливо.
Четвертое, и  последнее,  чтение  состоялось не у меня,  а у молодого
литератора, искусно сочинявшего рассказы. Здесь было уже человек двадцать, и
познакомился  я  с  бабушкой  литератора,  очень приятной старухой,  которую
портило только одно - выражение испуга,  почему-то  не  покидавшее  ее  весь
вечер. Кроме того, видел няньку, спавшую на сундуке.
Роман был закончен.  И тут разразилась катастрофа. Все слушатели, как
один, сказали, что роман мой напечатан быть не может по той причине, что его
не пропустит цензура.
Я впервые  услыхал  это  слово и тут только сообразил,  что,  сочиняя
роман, ни разу не подумал о том, будет ли он пропущен или нет.
Начала одна  дама  (потом  я  узнал,  что  она  тоже была разведенной
женой). Сказала она так:
- Скажите, Максудов, а ваш роман пропустят?
- Ни-ни-ни!  - воскликнул пожилой литератор.  - Ни в коем случае!  Об
"пропустить"  не  может  быть  и  речи!  Просто  нет никакой надежды на это.
Можешь, старик, не волноваться - не пропустят.
- Не пропустят! - хором отозвался короткий конец стола.
- Язык...  - начал тот,  который был братом гитариста, но пожилой его
перебил:
- К чертям язык!  - вскричал он,  накладывая себе на тарелку салат. -
Не в языке дело.  Старик написал плохой, но занятный роман. В тебе, шельмец,
есть наблюдательность.  И откуда что берется!  Вот уж никак не ожидал, но!..
содержание!
- М-да, содержание...
- Именно содержание, - кричал, беспокоя няньку, пожилой, - ты знаешь,
чего требуется? Не знаешь? Ага! То-то!
Он мигал   глазом,  в  то  же  время  выпивал.  Затем  обнял  меня  и
расцеловал, крича:
- В тебе есть что-то несимпатичное,  поверь мне! Уж ты мне поверь. Но
я тебя люблю.  Люблю,  хоть тут меня убейте! Лукав он, шельма! С подковыркой
человек!..  А?  Что? Вы обратили внимание на главу четвертую? Что он говорил
героине? То-то!..
- Во-первых,  что  это  за  такие  слова,  - начал было я,  испытывая