интеллигентом и неврастеником.  Насчет первого не спорю,  а  насчет  второго
предупреждаю   серьезным  образом,  что  это  заблуждение.  У  меня  и  тени
неврастении нет.  И вообще, раньше чем этим словом швыряться, надо бы узнать
поточнее,   что   такое  неврастения,  да  рассказы  Измаила  Александровича
послушать. Но это в сторону. Нужно было прежде всего жить, а для этого нужно
было деньги зарабатывать.
Итак, прекратив мартовскую болтовню,  я пошел на  заработки.  Тут  меня
жизнь взяла за шиворот и опять привела в "Пароходство", как блудного сына. Я
сказал секретарю,  что роман написал.  Его это не тронуло.  Одним словом,  я
условился,  что  буду писать четыре очерка в месяц.  Получая соответствующее
законам вознаграждение за это.  Таким образом,  некоторая материальная  база
намечалась.  План заключался в том,  чтобы сваливать как можно скорее с плеч
эти очерки и по ночам опять-таки писать.
Первая часть  была  мною  выполнена,  а со второй получилось черт знает
что.  Прежде всего я отправился в  книжные  магазины  и  купил  произведения
современников.  Мне хотелось узнать,  о чем они пишут,  как они пишут, в чем
волшебный секрет этого ремесла.
При покупке  я  не щадил своих средств,  покупая все самое лучшее,  что
только оказалось на рынке.  В первую голову я приобрел произведения  Измаила
Александровича,  книжку  Агапенова,  два  романа  Лесосекова,  два  сборника
рассказов Флавиана Фиалкова и многое еще. Первым долгом я, конечно, бросился
на  Измаила  Александровича.  Неприятное  предчувствие  кольнуло меня,  лишь
только я глянул на обложку.  Книжка называлась "Парижские кусочки".  Все они
мне  оказались  знакомыми  от  первого  кусочка  до  последнего.  Я  узнал и
проклятого Кондюкова,  которого стошнило на автомобильной  выставке,  и  тех
двух,  которые  подрались  на Шан-Зелизе (один был,  оказывается,  Помадкин,
другой Шерстяников), и скандалиста, показавшего кукиш в Гранд-Опера'. Измаил
Александрович    писал   с   необыкновенным   блеском,   надо   отдать   ему
справедливость, и поселил у меня чувство какого-то ужаса в отношении Парижа.
Агапенов, оказывается,  успел  выпустить  книжку  рассказов  за  время,
которое прошло  после  вечеринки,  -  "Тетюшанская  гомоза".  Нетрудно  было
догадаться,  что  Василия  Петровича  не  удалось  устроить  ночевать нигде,
ночевал он у Агапенова, тому самому пришлось использовать истории бездомного
деверя.  Все  было  понятно,  за  исключением  совершенно  непонятного слова
"гомоза".