ужасно".  Если  бы  меня  спросили  -  что  вы  помните  о  времени работы в
"Пароходстве"? - я с чистою совестью ответил бы - ничего.
Калоши грязные у вешалки, чья-то мокрая шапка с длиннейшими ушами на
вешалке - и это все.
- Это ужасно! - повторил я, слушая, как гудит ночное молчание в ушах.
Бессонница дала себя знать недели черед две.
Я поехал  в  трамвае  на Самотечную-Садовую,  где проживал в одном из
домов, номер которого я сохраню, конечно, в строжайшей тайне, некий человек,
имевший право по роду своих занятий на ношение оружия.
При каких условиях мы познакомились,  неважно.
Войдя в квартиру, я застал моего приятеля лежащим на диване.
Пока он разогревал чай на  примусе  в  кухне,  я  открыл  левый  ящик
письменного его стола и выкрал оттуда браунинг,  потом напился чаю и уехал к
себе.
Было около девяти часов вечера. Я приехал домой. Все было как всегда.
Из кухни пахло жареной бараниной,  в коридоре стоял вечный, хорошо известный
мне туман,  в нем тускло горела под потолком лампочка.  Я вошел к себе. Свет
брызнул сверху, и тотчас же комната погрузилась в тьму. Перегорела лампочка.
- Все одно к одному, и все совершенно правильно, - сказал я сурово.
Я зажег керосинку на полу в  углу.  На  листе  бумаги  написал:  "Сим
сообщаю, что браунинг No (забыл номер),  скажем, такой-то, я украл у Парфена
Ивановича (написал  фамилию,  No  дома,   улицу,   все   как   полагается)".
Подписался,  лег на полу у керосинки. Смертельный ужас охватил меня. Умирать
страшно.  Тогда я представил себе наш коридор,  баранину  и  бабку  Пелагею,
пожилого и "Пароходство",  повеселил себя мыслью о том, как с грохотом будут
ломать дверь в мою комнату и т.д.
Я приложил дуло к виску,  неверным пальцем нашарил собачку.  В это же
время снизу послышались очень знакомые мне звуки,  сипло заиграл оркестр,  и
тенор в граммофоне запел:

Но мне бог возвратит ли все?!

"Батюшки! "Фауст"! - подумал я. - Ну, уж это, действительно, вовремя.
Однако подожду выхода  Мефистофеля.  В  последний  раз.  Больше  никогда  не
услышу".