подойти к  двери моей квартиры. Тщательная  бумажка. Фактическая. Настоящая!
Броня. Чтобы  имя  даже  не  упоминалось.  Кончено.  Я  для  них  умер.  Да.
Пожалуйста.  Кем? Ага... Ну,  это другое дело. Ага... Сейчас передаю трубку.
Будьте любезны, - змеиным голосом обратился Филипп  Филиппович к Швондеру, -
сейчас с вами будут говорить.
- Позвольте, профессор, - сказал Швондер, то вспыхивая, то угасая, - вы
извратили наши слова.
- Попрошу вас не употреблять таких выражений.
Швондер растерянно взял шапку и молвил:
-  Я  слушаю.   Да...  Председатель  домкома...  Нет,   действовали  по
правилам... Так у профессора и так совершенно исключительное положение... Мы
знаем об его работе. Целых пять комнат  хотели оставить  ему... Ну, хорошо..
Так... Хорошо...
Совершенно красный, он повесил трубку и повернулся.
Как оплевал! Ну и парень!  - Восхищенно думал пес, - что он, слово, что
ли, такое знает? Ну теперь меня бить - как хотите, а никуда отсюда не уйду.
Трое, открыв рты, смотрели на оплеванного Швондера.
- Это какой-то позор! - Не своим голосом вымолвил тот.
- Если бы сейчас была дискуссия, - начала женщина, волнуясь и загораясь
румянцем, - я бы доказала Петру Александровичу...
-  Виноват,  вы не сию минуту  хотите открыть эту дискуссию? -  Вежливо
спросил Филипп Филиппович.
Глаза женщины загорелись.
- Я понимаю  вашу иронию, профессор,  мы сейчас уйдем... Только  я, как
заведующий культотделом дома...
- За-ве-дующая, - поправил ее Филипп Филиппович.


- Хочу предложить вам,  - тут  женщина из-за пазухи вытащила  несколько
ярких и мокрых от снега журналов, - взять несколько  журналов в пользу детей
германии. По полтиннику штука.
- Нет, не  возьму,  - кратко  ответил Филипп Филиппович, покосившись на
журналы.
Совершенное   изумление  выразилось  на   лицах,  а  женщина  покрылась
клюквенным налетом.