куриных домиках ему отвело беспокойное клохтанье, хлопанье и возня.
- Ну, не порча?  - победоносно  спросила гостья.  - Зови  отца  Сергия,
пущай служит.
В шесть  часов вечера,  когда солнце сидело  низко огненною рожею между
рожами  молодых  подсолнухов, на дворе куроводства  отец  Сергий, настоятель
соборного  храма, закончив молебен, вылезал из епитрахили. Любопытные головы
людей торчали над древненьким  забором и  в  щелях  его.  Скорбная  попадья,
приложившаяся  к кресту,  густо смочила канареечный рваный  рубль слезами  и
вручила  его отцу Сергию, на  что тот,  вздыхая, заметил что-то насчет того,
что  вот, мол, господь прогневался на нас.  Вид при  этом у отца Сергия  был
такой, что он  прекрасно знает, почему именно прогневался господь, но только
не скажет.
Засим толпа с  улицы разошлась, а так как куры ложатся рано, то никто и
не знал, что у соседа попадьи Дроздовой в курятнике издохло сразу трое кур и
петух. Их рвало так же, как и дроздовских кур, но только  смерти произошли в
запертом  курятнике и тихо.  Петух свалился с насеста вниз головой и в такой
позиции кончился. Что касается кур  вдовы, то они прикончились тотчас  после
молебна  и  к  вечеру  в  курятниках  было  мертво  и  тихо,  лежала грудами
закоченевшая птица.
На утро город встал, как громом  пораженный, потому что история приняла
размеры  странные и  чудовищные. На Персональной улице к полудню  осталось в
живых  только три  курицы,  в крайнем домике, где  снимал  квартиру  уездный
фининспектор, но и те издохли к часу дня. А к вечеру городок Стекловск гудел
и кипел, как улей,  и по нем катилось грозное слово "мор". Фамилия Дроздовой
попала в местную  газету  "Красный боец",  в статье под заголовком: "Неужели
куриная чума?", а оттуда пронеслось в Москву.

* * * * *

Жизнь  профессора Персикова  приняла окраску  странную,  беспокойную  и
волнующую. Одним словом, работать в такой обстановке было просто невозможно.
На  другой день  после того,  как он развязался с  Альфредом  Бронским,  ему
пришлось выключить у себя в кабинете  в институте телефон, снявши трубку,  а
вечером, проезжая в трамвае по Охотному ряду,  профессор  увидел самого себя
на крыше огромного дома  с черною надписью  "Рабочая газета". Он, профессор,