писательницей  и  сочиняющая  батальные  морские  рассказы  под  псевдонимом
"Штурман Жорж".
-- Позвольте! -- смело  заговорил автор популярных скетчей Загривов. --
Я  и сам бы сейчас  с удовольствием на балкончике чайку  попил,  вместо того
чтобы здесь вариться. Ведь заседание-то назначено в десять?
--  А сейчас  хорошо  на Клязьме,  --  подзудила присутствующих Штурман
Жорж,  зная, что дачный литераторский поселок Перелыгино на Клязьме -- общее
больное место. -- Теперь уж соловьи, наверно, поют. Мне всегда как-то  лучше
работается за городом, в особенности весной.
-- Третий год вношу  денежки, чтобы  больную  базедовой  болезнью  жену
отправить  в этот рай, да  что-то ничего в  волнах не  видно,  -- ядовито  и
горько сказал новеллист Иероним Поприхин.
-- Это уж как кому повезет, -- прогудел с подоконника критик Абабков.
Радость загорелась  в  маленьких глазках Штурман Жоржа, и она  сказала,
смягчая свое контральто:
--  Не надо, товарищи, завидовать.  Дач всего двадцать  две, и строится
еще только семь, а нас в МАССОЛИТе три тысячи.
-- Три тысячи сто одиннадцать человек, -- вставил кто-то из угла.
--  Ну  вот  видите,  --   проговорила  Штурман,  --  что   же  делать?
Естественно, что дачи получили наиболее талантливые из нас...
-- Генералы! -- напрямик врезался в склоку Глухарев-сценарист.
Бескудников, искусственно зевнув, вышел из комнаты.
-- Одни в пяти комнатах в Перелыгине, -- вслед ему сказал Глухарев.
--  Лаврович  один  в  шести, -- вскричал Денискин, -- и столовая дубом
обшита!
--  Э, сейчас не в  этом дело, --  прогудел  Абабков, --  а  в том, что
половина двенадцатого.
Начался шум, назревало что-то вроде  бунта. Стали звонить в ненавистное
Перелыгино,  попали не в ту дачу, к Лавровичу, узнали, что Лаврович ушел  на
реку,  и совершенно  от этого  расстроились.  Наобум  позвонили  в  комиссию
изящной словесности по добавочному N 930 и, конечно, никого там не нашли.
-- Он мог бы и позвонить! -- кричали Денискин, Глухарев и Квант.
Ах, кричали они напрасно: не мог Михаил Александрович позвонить никуда.
Далеко, далеко от Грибоедова, в  громадном зале, освещенном  тысячесвечовыми
лампами, на  трех цинковых столах лежало то,  что  еще недавно было Михаилом