понедельника,  отдадим все  чистоганом. Мы здесь  недалеко, на  Садовой, где
пожар.
Бегемот, проглотив третий  мандарин, сунул  лапу в хитрое сооружение из
шоколадных  плиток, выдернул  одну нижнюю,  отчего,  конечно, все рухнуло, и
проглотил ее вместе с золотой оберткой.





Продавцы за рыбным прилавком  как  окаменели  со своими ножами в руках,
сиреневый иностранец повернулся к грабителям,  и  тут же  обнаружилось,  что
Бегемот не прав: у  сиреневого  не не  хватало  чего-то в лице, а, наоборот,
скорее было лишнее -- висящие щеки и бегающие глаза.
Совершенно пожелтев, продавщица тоскливо прокричала на весь магазин:
-- Палосич! Палосич!
Публика из ситцевого отделения  повалила на этот крик, а Бегемот отошел
от кондитерских  соблазнов  и запустил  лапу в  бочку  с  надписью:  "Сельдь
керченская  отборная", вытащил  парочку  селедок  и  проглотил их,  выплюнув
хвосты.
-- Палосич! -- повторился  отчаянный крик за прилавком кондитерского, а
за рыбным прилавком гаркнул продавец в эспаньолке:
-- Ты что же это делаешь, гад?!
Павел Иосифович уже спешил к месту действия.  Это был  представительный
мужчина в  белом  чистом халате, как  хирург,  и с  карандашом, торчащим  из
кармана.  Павел Иосифович,  видимо, был  опытным  человеком. Увидев во рту у
Бегемота хвост третьей  селедки, он вмиг  оценил  положение, все  решительно
понял и,  не вступая ни  в какие  пререкания с нахалами, махнул вдаль рукой,
скомандовав:
-- Свисти!
На угол  Смоленского  из зеркальных  дверей  вылетел  швейцар и залился
зловещим  свистом. Публика  стала  окружать негодяев, и тогда в дело вступил
Коровьев.
--  Граждане! -- вибрирующим тонким голосом прокричал он, -- что же это
делается? Ась?  Позвольте вас об  этом спросить! Бедный человек, -- Коровьев