вдаль направо, туда, где в высоте  пылал храм, -- это я тебе говорю -- Пилат
Понтийский, всадник Золотое Копье!
-- Знаю, знаю!  -- бесстрашно ответил чернобородый  Каифа,  и глаза его
сверкнули. Он вознес руку к небу и  продолжал: -- Знает народ иудейский, что
ты  ненавидишь его  лютой ненавистью  и  много мучений ты ему причинишь,  но
вовсе  ты его не погубишь! Защитит его бог!  Услышит нас, услышит всемогущий
кесарь, укроет нас от губителя Пилата!
-- О  нет! --  воскликнул Пилат, и с каждым  словом ему становилось все
легче  и легче: не нужно  было больше  притворяться. Не нужно было подбирать
слова. --  Слишком много ты жаловался кесарю на  меня,  и настал теперь  мой
час, Каифа! Теперь полетит весть от меня, да не наместнику в Антиохию и не в
Рим, а прямо  на Капрею,  самому императору, весть о том,  как  вы заведомых
мятежников в Ершалаиме прячете от смерти.  И не  водою  из Соломонова пруда,
как  хотел  я  для  вашей  пользы, напою я тогда  Ершалаим! Нет,  не  водою!
Вспомни,  как мне  пришлось из-за  вас  снимать  со  стен  щиты  с вензелями
императора, перемещать войска, пришлось, видишь, самому  приехать,  глядеть,
что у  вас тут творится! Вспомни  мое слово,  первосвященник.  Увидишь ты не
одну когорту  в  Ершалаиме,  нет! Придет под  стены города полностью  легион
Фульмината, подойдет  арабская  конница,  тогда  услышишь ты горький  плач и
стенания. Вспомнишь ты тогда спасенного Вар-раввана  и пожалеешь, что послал
на смерть философа с его мирною проповедью!
Лицо  первосвященника покрылось  пятнами,  глаза  горели.  Он,  подобно
прокуратору, улыбнулся, скалясь, и ответил:
-- Веришь  ли ты, прокуратор, сам тому, что  сейчас  говоришь? Нет,  не
веришь!  Не  мир, не мир принес  нам обольститель  народа в Ершалаим, и  ты,
всадник, это прекрасно  понимаешь. Ты хотел  его выпустить затем,  чтобы  он
смутил  народ, над верою надругался  и подвел народ под римские  мечи! Но я,
первосвященник  иудейский,  покуда жив, не  дам  на поругание веру  и защищу
народ! Ты слышишь, Пилат? -- И тут Каифа грозно поднял руку: -- Прислушайся,
прокуратор!
Каифа смолк, и прокуратор услыхал опять как бы шум моря, подкатывающего
к самым стенам сада  Ирода великого. Этот  шум поднимался снизу к ногам и  в
лицо прокуратору. А  за спиной  у него,  там,  за крыльями дворца, слышались
тревожные трубные сигналы, тяжкий хруст сотен ног, железное бряцание, -- тут
прокуратор  понял, что  римская пехота  уже выходит,  согласно его  приказу,