прозрачной голубой дороге. Он шел в сопровождении Банги,  а рядом с ним  шел
бродячий  философ.  Они  спорили о чем-то  очень сложном и важном, причем ни
один  из  них  не мог  победить  другого. Они ни  в чем  не сходились друг с
другом, и от этого их спор  был  особенно интересен и нескончаем. Само собой
разумеется, что сегодняшняя казнь оказалась чистейшим недоразумением -- ведь
вот же философ, выдумавший столь невероятно нелепую вещь вроде того, что все
люди  добрые, шел рядом, следовательно,  он был жив.  И, конечно, совершенно
ужасно было  бы даже помыслить  о том, что  такого  человека  можно казнить.
Казни  не  было!  Не было!  Вот  в чем прелесть  этого путешествия вверх  по
лестнице луны.
Свободного  времени было столько, сколько надобно, а гроза будет только
к  вечеру,  и  трусость,  несомненно,  один  из самых страшных пороков.  Так
говорил Иешуа Га-Ноцри.  Нет, философ, я тебе  возражаю:  это самый страшный
порок.

Вот,  например, не струсил же  теперешний прокуратор  Иудеи,  а  бывший
трибун  в легионе,  тогда, в долине дев, когда  яростные  германцы  чуть  не
загрызли  Крысобоя-великана.  Но,  помилуйте меня, философ!  Неужели вы, при
вашем уме, допускаете мысль, что  из-за человека,  совершившего преступление
против кесаря, погубит свою карьеру прокуратор Иудеи?
-- Да, да, -- стонал и всхлипывал во сне Пилат.
Разумеется, погубит. Утром бы еще не погубил, а теперь,  ночью, взвесив
все, согласен  погубить. Он пойдет на все, чтобы спасти  от казни решительно
ни в чем не виноватого безумного мечтателя и врача!
--  Мы  теперь  будем всегда  вместе, -- говорил ему во сне  оборванный
философ-бродяга,  неизвестно  каким образом вставший  на  дороге всадника  с
золотым копьем. -- Раз один -- то, значит, тут же и другой! Помянут меня, --
сейчас же  помянут и тебя! Меня -- подкидыша, сына  неизвестных родителей, и
тебя -- сына короля-звездочета и дочери мельника, красавицы Пилы.
-- Да, уж ты не забудь, помяни меня, сына звездочета, --  просил во сне
Пилат. И, заручившись во сне кивком идущего рядом с ним нищего из Эн-Сарида,
жестокий прокуратор Иудеи от радости плакал и смеялся во сне.
Все  это  было хорошо,  но тем ужаснее было пробуждение игемона.  Банга
зарычал на  луну, и скользкая, как бы укатанная маслом, голубая дорога перед
прокуратором провалилась. Он открыл  глаза, и  первое, что вспомнил, это что