-- Это  простительная  слабость.  Она слишком  высокого  мнения  о  том
романе, который я написал.
-- О чем роман?
-- Роман о Понтии Пилате.
Тут опять закачались и запрыгали язычки свечей, задребезжала посуда  на
столе, Воланд  рассмеялся  громовым образом,  но никого не испугал  и смехом
этим никого не удивил. Бегемот почему-то зааплодировал.
--  О чем, о чем? О ком? -- заговорил Воланд, перестав смеяться. -- Вот
теперь?  Это  потрясающе!  И   вы  не  могли  найти  другой  темы?  Дайте-ка
посмотреть, -- Воланд протянул руку ладонью кверху.
-- Я, к сожалению, не  могу этого сделать, -- ответил мастер, -- потому
что я сжег его в печке.
--  Простите, не  поверю, --  ответил  Воланд, -- этого  быть не может.
Рукописи не горят. -- Он повернулся к Бегемоту  и сказал: -- Ну-ка, Бегемот,
дай сюда роман.
Кот  моментально  вскочил со стула,  и все  увидели,  что он  сидел  на
толстой пачке рукописей.  Верхний экземпляр  кот  с поклоном  подал Воланду.
Маргарита задрожала и закричала, волнуясь вновь до слез:
-- Вот она, рукопись! Вот она!
Она кинулась к Воланду и восхищенно добавила:
-- Всесилен, всесилен!
Воланд взял  в руки поданный  ему экземпляр,  повернул  его, отложил  в
сторону и молча,  без улыбки уставился на  мастера. Но тот неизвестно отчего
впал в тоску и беспокойство, поднялся со  стула, заломил руки и, обращаясь к
далекой луне, вздрагивая, начал бормотать:
--  И ночью  при луне  мне нет покоя, зачем потревожили  меня? О  боги,
боги...
Маргарита вцепилась в больничный  халат, прижалась к нему и сама начала
бормотать в тоске и слезах:
-- Боже, почему же тебе не помогает лекарство?
-- Ничего, ничего, ничего, -- шептал Коровьев, извиваясь возле мастера,
-- ничего, ничего... Еще стаканчик, и я с вами за компанию.
И стаканчик подмигнул, блеснул в лунном свете, и  помог этот стаканчик.
Мастера усадили на место, и лицо больного приняло спокойное выражение.
--  Ну, теперь все ясно, -- сказал Воланд и постучал длинным пальцем по