хриплым голосом и стуча рукою по столу, сказала, что она отравит Латунского.
Иван как-то сконфуженно покряхтел, но ничего не сказал.
-- Настали  совершенно  безрадостные  дни.  Роман был  написан,  больше
делать было нечего, и мы оба жили тем, что сидели на коврике на полу у печки
и смотрели на огонь. Впрочем, теперь мы больше расставались, чем раньше. Она
стала уходить гулять. А со мной случилась оригинальность, как нередко бывало
в моей жизни... У меня неожиданно  завелся друг. Да, да, представьте себе, я
в общем не склонен сходиться с людьми, обладаю чертовой странностью: схожусь
с  людьми туго, недоверчив,  подозрителен.  И -- представьте себе, при  этом
обязательно ко мне проникает в душу кто-нибудь непредвиденный, неожиданный и
внешне-то черт знает на что похожий, и он-то мне больше всех и понравится.
Так вот  в то проклятое время  открылась калиточка нашего садика, денек
еще, помню, был такой  приятный, осенний.  Ее не  было  дома. И  в калиточку
вошел человек. Он прошел в дом по какому-то делу к моему застройщику,  потом
сошел   в   садик   и   как-то  очень  быстро  свел   со  мной   знакомство.
Отрекомендовался он  мне журналистом. Понравился он мне до того, вообразите,
что я его до  сих пор иногда вспоминаю и скучаю о нем. Дальше --  больше, он
стал заходить ко  мне.  Я узнал, что  он холост, что  живет  рядом  со  мной
примерно в такой же квартирке, но что ему тесно там, и прочее. К себе как-то
не  звал. Жене моей он не  понравился до чрезвычайности.  Но я заступился за
него. Она сказала:
-- Делай, как хочешь,  но  говорю  тебе, что этот человек производит на
меня впечатление отталкивающее.
Я  рассмеялся. Да, но чем, собственно говоря, он меня  привлек? Дело  в
том,  что вообще  человек без сюрприза  внутри, в своем  ящике, неинтересен.
Такой сюрприз в своем  ящике Алоизий (да, я забыл  сказать, что моего нового
знакомого  звали  Алоизий  Могарыч) --  имел.  Именно, нигде до  того  я  не
встречал и уверен, что нигде не встречу человека  такого ума, каким  обладал
Алоизий.  Если  я не понимал  смысла какой-нибудь заметки в газете,  Алоизий
объяснял  мне  ее буквально в одну минуту, причем видно было, что объяснение
это  ему не  стоило ровно ничего.  То  же  самое  с  жизненными явлениями  и
вопросами. Но  этого  было мало.  Покорил  меня  Алоизий  своею  страстью  к
литературе. Он  не  успокоился до тех пор, пока не упросил меня прочесть ему
мой роман весь от корки до корки, причем о романе он отозвался очень лестно,
но  с потрясающей  точностью, как  бы присутствуя  при  этом,  рассказал все