И вот результатом этого разговора было то, что на сцене  в  Гвардейском
зале выгородили "Никомеда".
Человек тревожно смотрит на декорации, и опять ему становится  страшно,
и вспоминается Рона и мускатное вино... Там, собственно  говоря,  свобода  и
нет такой удручающей ответственности, но поздно, поздно куда бы то  ни  было
бежать!
Уж не пожар ли это в Старом Лувре?  Нет,  это  тысячи  свечей  горят  в
люстрах Гвардейского зала, и в свете их оживают неподвижные кариатиды.
Господин де Мольер в костюме Никомеда, окоченев, смотрел в отверстие  в
занавесе и видел, как наполнялся зал. Господину де Мольеру казалось, что  он
слепнет. На всех руках дробились огни в алмазах, эти  же  огни  сверкали  на
рукоятках шпаг, в глазах стоял лес перьев, кружев, глаза  кололи  девизы  на
ментиках, на всех кавалерах лоснились  дивные  ленты  из  лавки  Пердрижона,
колыхались сложные дамские прически.
В зале сидел весь двор и гвардия.
А впереди всех, в кресле, рядом с Филиппом Французским,  сидел  молодой
двадцатилетний человек, при виде  которого  у  директора  труппы  совершенно
похолодело сердце. Этот человек, один  среди  всех,  сидел,  не  сняв  своей
шляпы. В тумане дыханий Мольер успел рассмотреть, что  у  молодого  человека
надменное лицо с немигающими глазами и капризно выпяченной нижней губой.
Но в отдалении мелькали лица, которые пугали  Мольера  не  меньше,  чем
высокомерное и холодное  лицо  молодого  человека  в  шляпе  с  перьями.  Он
рассмотрел в тумане зала знакомые лица королевских  бургонских  актеров.  "Я
ожидал этого! - подумал тоскливо директор. - Вот они, все налицо!" Он  узнал
госпожу Дезейе, известную своим безобразным лицом и тем,  что  в  исполнении
трагических ролей она не имела себе равных во Франции.  А  за  лицом  Дезейе
поплыли лица господ
Монфлери, Бошато, Раймона, Пуассона, Отроша и Вилье...  Это  они,  они,
бургонцы, королевские актеры!
Дали первый сигнал к началу, и  директор  отпрянул  от  занавеса.  Дали
другой сигнал, зал стих, упал занавес, и со сцены зазвучали  слова  королевы
Лаодики: "Господин, признаюсь вам, что мне сладостно видеть..."
Чем дальше шел "Никомед", тем большее недоумение разливалось  по  залу.
Вначале кто-то позволил себе кашлянуть, затем кашлянул другой, потом третий-
театральным людям  известно,  что  это  очень  скверный  знак.  Потом  стали