Шервинского. Конечно, сейчас штабы,  эта  дурацкая  война,  большевики,  и
Петлюра, и долг, но потом, когда все придет в норму,  он  бросает  военную
службу, несмотря на свои петербургские связи,  вы  знаете,  какие  у  него
связи - о-го-го... и на сцену. Петь он будет в La Scala и в Большом театре
в Москве, когда большевиков повесят в Москве  на  фонарях  на  Театральной
площади. В него влюбилась в Жмеринке графиня Лендрикова, потому что, когда
он пел эпиталаму, то вместо fa взял la и держал его пять тактов. Сказав  -
пять, Шервинский сам повесил немного голову и посмотрел кругом растерянно,
как будто кто-то другой сообщил ему это, а не он сам.
- Тэк-с, пять. Ну ладно, идемте ужинать.
И вот знамена, дым...
- И где же сенегальцев роты? отвечай, штабной,  отвечай.  Леночка,  пей
вино, золотая, пей. Все будет благополучно.  Он  даже  лучше  сделал,  что
уехал. Проберется на Дон и приедет сюда с деникинской армией.
- Будут! - звякнул  Шервинский,  -  будут.  Позвольте  сообщить  важную
новость: сегодня  я  сам  видел  на  Крещатике  сербских  квартирьеров,  и
послезавтра, самое позднее, через два дня, в  Город  придут  два  сербских
полка.
- Слушай, это верно?
Шервинский стал бурым.
- Гм, даже странно. Раз я  говорю,  что  сам  видел,  вопрос  этот  мне
кажется неуместным.
- Два полка-а... что два полка...
- Хорошо-с, тогда  не  угодно  ли  выслушать.  Сам  князь  мне  говорил
сегодня, что в одесском порту уже разгружаются транспорты: пришли греки  и
две дивизии сенегалов. Стоит нам продержаться неделю, - и  нам  на  немцев
наплевать.
- Предатели!
- Ну, если это верно,  вот  Петлюру  тогда  поймать  да  повесить!  Вот
повесить!
- Своими руками застрелю.
- Еще по глотку. Ваше здоровье, господа офицеры!
Раз - и окончательный туман!  Туман,  господа.  Николка,  выпивший  три
бокала, бегал к себе за платком и в передней (когда никто не видит,  можно
быть самим собой) припал к вешалке. Кривая шашка Шервинского со сверкающей