козлах, и на грязных нарах вповалку спали юнкера. Най-Турс сидел у
деревянного колченогого стола, заваленного краюхами хлеба, котелками с
остатками простывшей жижи, подсумками и обоймами, разложив пестрый план
Города. Маленькая кухонная лампочка отбрасывала пучок света на
разрисованную бумагу, и Днепр был виден на ней разветвленным, сухим и
синим деревом.
Около двух часов ночи сон стал морить Ная. Он шмыгал носом, клонился
несколько раз к плану, как будто что-то хотел разглядеть в нем. Наконец
негромко крикнул:
- Юнкег?!
- Я, господин полковник, - отозвалось у двери, и юнкер, шурша
валенками, подошел к лампе.
- Я сейчас лягу, - сказал Най, - а вы меня газбудите чегез тги часа.
Если будет телефоног'амма, газбудите пгапогщика Жагова, и в зависимости от
ее содегжания он будет меня будить или нет.
Никакой телефонограммы не было... Вообще в эту ночь штаб не беспокоил
отряд Ная. Вышел отряд на рассвете с тремя пулеметами и тремя двуколками,
растянулся по дороге. Окраинные домишки словно вымерли. Но, когда отряд
вышел на Политехническую широчайшую улицу, на ней застал движение. В
раненьких сумерках мелькали, погромыхивая, фуры, брели серые отдельные
папахи. Все это направлялось назад в Город и часть Ная обходило с
некоторой пугливостью. Медленно и верно рассветало, и над садами казенных
дач над утоптанным и выбитым шоссе вставал и расходился туман.
С этого рассвета до трех часов дня Най находился на Политехнической
стреле, потому что днем все-таки приехал юнкер из его связи на четвертой
двуколке и привез ему записку карандашом из штаба.
"Охранять Политехническое шоссе и, в случае появления неприятеля,
принять бой".
Этого неприятеля Най-Турс увидел впервые в три часа дня, когда на левой
руке, вдали, на заснеженном плацу военного ведомства показались
многочисленные всадники. Это и был полковник Козырь-Лешко, согласно
диспозиции полковника Торопца пытающийся войти на стрелу и по ней
проникнуть в сердце Города. Собственно говоря, Козырь-Лешко, не
