цветочном магазине "Ниццкая флора". Под тенью гортензий тарелочка с синими
узорами, несколько  ломтиков  колбасы,  масло  в  прозрачной  масленке,  в
сухарнице пила-фраже и белый продолговатый хлеб. Прекрасно можно  было  бы
закусить и выпить чайку, если б не все эти мрачные обстоятельства... Эх...
эх...
На чайнике верхом едет гарусный  пестрый  петух,  и  в  блестящем  боку
самовара отражаются три изуродованных турбинских лица, и щеки Николкины  в
нем, как у Момуса.
В глазах Елены  тоска,  и  пряди,  подернутые  рыжеватым  огнем,  уныло
обвисли.
Застрял где-то Тальберг со своим денежным гетманским поездом и  погубил
вечер. Черт его знает, уж не случилось  ли,  чего  доброго,  что-нибудь  с
ним?.. Братья вяло  жуют  бутерброды.  Перед  Еленою  остывающая  чашка  и
"Господин из Сан-Франциско". Затуманенные глаза, не видя, глядят на слова:

...мрак, океан, вьюгу.

Не читает Елена.
Николка, наконец, не выдерживает:
- Желал бы я знать, почему  так  близко  стреляют?  Ведь  не  может  же
быть...
Сам себя прервал и исказился при движении в  самоваре.  Пауза.  Стрелка
переползает десятую минуту и - тонк-танк - идет к четверти одиннадцатого.
- Потому стреляют, что немцы - мерзавцы, - неожиданно бурчит старший.
Елена поднимает голову на часы и спрашивает:
- Неужели, неужели они оставят нас  на  произвол  судьбы?  -  Голос  ее
тосклив.
Братья, словно по команде, поворачивают головы и начинают лгать.
- Ничего не известно, - говорит Николка и обкусывает ломтик.
- Это я так сказал, гм... предположительно. Слухи.
- Нет, не слухи, - упрямо отвечает Елена,  -  это  не  слух,  а  верно;
сегодня видела Щеглову, и она сказала, что из-под  Бородянки  вернули  два
немецких полка.
- Чепуха.
- Подумай сама, - начинает старший, - мыслимое  ли  дело,  чтобы  немцы