В ста пятидесяти милях к северу, позади меня, стена делается гладким,
плавно поднимающимся склоном, в который я вошел так давно. Но это
бесполезное знание, так как при свете звезд я вижу, что во всем мире реально
лишь одно: грандиозная облачная масса вокруг моего 43-футового самолета.
Земли нет, нет ровного свечения проникающих сквозь дымку огней города. От
горизонта до горизонта нет другого проблескового навигационного огня. Я
один, в компании тысячи звезд.
Я прислоняю шлем к подголовнику кресла и смотрю на небо. Небо не синее
или пурпурное, или просто черное. Это поле с толстым слоем сажи - подстилкой
для звезд. Вокруг меня.
Рычаг газа на себя, двигатель чуть тише. Правая перчатка тянется к трем
ручкам, регулирующим красный свет кабины, и мой красный мирок сливается с
полем.
Пылинка плавно оседает снова на 33 000 футов, и голос ее - лишь шепот в
огромной ночи.
Я - просто человек. Сегодня, вероятно, я - Человек, живой и смотрящий
вдаль со своей планеты на свою Галактику, кристаллизующий в себе, в
нескольких секундах, века, в течение которых Человек смотрел вдаль с этой
маленькой Земли.
У нас много общего, у людей.
Сегодня я, любящий свой самолет со всеми его капризами, трудностями и
радостями, смот-
[240]
рю вдаль на звезды. И сегодня, в двадцати минутах на восток, находится
еще один летчик, еще один человек, который так же любит свой самолет, так же
смотрит вдаль на те же звезды. Те же символы.
На моем самолете краской нарисована белая звезда, на его - звезда
красная. Темно, и краску трудно разглядеть. В его кабине та же семья
пилотажных приборов, приборов двигателя и радиопанелей, что и в моей кабине.
Его самолет, как и мой, если рычаг управления перевести влево,
накренится влево.
Я знаю несомненно, что мне бы понравился человек в той кабине. Мы бы
могли говорить всю ночь напролет о самолетах, которые узнали, о моментах,
когда испытывали страх, и о местах, где побывали. Мы бы смеялись над
глупостями, которые совершали, когда были новичками в воздухе. У нас много
