- Спасибо, - сказал он. - Он бы сработал.
- Да. Но были бы последствия.
- Мое дело было вытащить тебя оттуда, а последствия - это для взрослых.
- Они и не требовались, - сказал я. - Я мог бы выйти тем же  путем, что
и вошел. Без всяких объяснений,  просто уйти, потому что мне  не понравилось
там находиться. Без погони и беспорядков, без пострадавших штор и  разбитого
стекла, без подъема  на  шесть этажей по стене  в  моих  выходных  туфлях  и
возращения по крышам к Лесли. Без последствий.
Он пожал плечами.
- Это значит, что ты - взрослый.
-  Ты  прав,   -  сказал  я.  -  Это  бы   сработало  и  стало  великим
представлением.
Он  начал взбираться по холму, как если  бы на  его вершине  находилось
что-то такое, что он хотел бы мне показать.
- Ты точно не веришь в медицину? - спросил он.
- Точно.
- И даже в аспирин?
Я отрицательно помотал головой.
- Ни капельки.
- А когда ты болеешь?
- Я не болею, - сказал я.
- Никогда?
- Почти никогда.
- Что же ты делаешь, когда тебе все-таки бывает плохо? - спросил он.
-  Я  приползаю  из  аптеки, нагруженный всевозможными  лекарствами.  Я
начинаю с ацетаминофена и глотаю все подряд, не останавливаюсь, пока они все
не закончатся.
- Если твое тело -  идеальное отражение твоих  мыслей о нем, почему  ты
лыс,  как  бильярдный шар?  И почему  ты пользуешься очками,  читая полетные
карты?
- Я ВОВСЕ НЕ ЛЫС,  КАК БИЛЬЯРДНЫЙ ШАР! - возмутился я. - В мои  мысли о
теле входило  облегчить  расчесывание  своих волос и  то,  что  для  отлично
напечатанной  карты  вполне нормально выглядеть слегка расплывчатой,  а  для
меня  -  смотреть  на  нее  сквозь  очки  и считать, что  так  она  выглядит
отчетливее.  Пришло ли мне это в голову, когда я, будучи  тобой, каждый день