Ленька прикорнул в уголке вагона, другие тоже собирались поспать, хотя
солнце еще не догорело на краю земли и освещало все вокруг. Покуривая,
переговариваясь о чем-то незначительном, гонцы вдруг примолкли, затем,
поглядывая на Гришана, стали перешептываться.
- Слушай, Гришан, - обратился к нему Махач, - что мы тут сидим,
понымаешь, на общем собрании мы решили - немного кайфанем, а? Время есть,
кайфанем? У меня, дорогой тамада, есть такой смак, пех-пех, только
багдадский вор такой курил!
Гришан бросил быстрый взгляд на Авдия: ну, мол, как? И, помолчав,
выждав время, бросил:
- Валяйте!
Все оживились, сгрудились вокруг Махача. А он достал откуда-то из
куртки анашу, тот самый смак, который мог курить только багдадский вор.
Скрутил большую папиросину, затянулся первым и пустил самокрутку по кругу.
Каждый благоговейно вдыхал дым анаши и передавал самокрутку следующему.
Когда очередь дошла до Петрухи, тот жадно затянулся, зажмурив глаза, потом
протянул самокрутку Авдию:
- Ну, Авдясь, глотни и ты малость! Что ты, лысый? На, курни! Да не
жмись ты, ей-богу, ты что, девка?
- Нет, Петр, я курить не буду, и не старайся! - наотрез отклонил Авдий
предложение Петрухи. Тот сразу оскорбился:
- Как был попом, так и останешься! Подумаешь, поп-перепоп! Тебе как
лучше хочешь сделать, а ты в душу плюешь!
-- Я тебе в душу не плюю, Петр, ты не прав!
- Да тебя разве переговоришь! - махнул рукой Петруха и, затянувшись еще
раз, передал самокрутку Махачу, а тот с кавказской ловкостью протянул ее
Гришану.
- А теперь, дорогой тамада, твоя очередь! Твой тост!
Гришан молча отвел его руку.
- Ну, смотри, хозяин - барин! - жалеючи покачал головой Махач, и
самокрутка вновь пошла по кругу. Взахлеб затянулся Ленька, за ним рыжий
Коля, за ним Петруха и снова Махач. И вскоре настроение куривших начало
меняться, глаза их то туманились, то поблескивали, губы расплылись в
беспричинных, счастливых улыбках, и только Петруха все не мог забыть обиды,
все бросал искоса недовольные взгляды на Авдия и бурчал себе под нос что-то
