вроде  бы  ничего  такого  и  не  слышал.  Придумает,  бывало,  какую-нибудь
шутку-прибаутку и заставит нас смеяться, позабыв обо всем.
Сколько  ни  старался  Дюйшен,  не  удавалось  ему  достать леса, чтобы
построить  мостик через речку. Как-то раз, возвращаясь из школы и переправив
малышей,  мы  остались  с  Дюйшеном  на берегу. Решили соорудить из камней и
дерна переступки, чтобы больше не мочить ноги.
Если  рассудить  по  справедливости,  то  стоило  жителям  нашего  аила
собраться  да  сообща  перебросить  через  поток две-три лесины, глядишь - и
мост  для  школьников был бы готов. Но в том-то и дело, что в те дни люди по
темноте  своей  не  придавали  значения  учебе,  а  Дюйшена считали в лучшем
случае  чудаком,  который возится с ребятишками от нечего делать. Охота тебе
-  учи, а нет - разгони всех по домам. Сами они ездили верхом и в переправах
не  нуждались.  А  все-таки следовало, конечно, нашему народу призадуматься:
ради  чего  этот  молодой  парень, который ничем не хуже и не глупее других,
ради  чего он, терпя трудности и лишения, снося насмешки и оскорбления, учит
их  детей,  да  еще с таким необыкновенным упорством, с такой нечеловеческой
настойчивостью?
В  тот  день, когда мы укладывали камни через поток, на земле уже лежал
снег  и  вода была такая студеная, что дух захватывало. Не представляю себе,
как  терпел Дюйшен, ведь он работал босой, без передышки. Я с трудом ступала
по  дну,  казалось,  усеянному  жгучими  углями.  И  вот  на  середине речки
судорога  в  икрах  вдруг  скорчила  меня  в  три  погибели.  Я  не могла ни
вскрикнуть,  ни разогнуться и начала медленно валиться в воду. Дюйшен бросил
камень,  подскочил  ко  мне,  подхватил  на руки, выбежал со мной на берег и
усадил  меня  на  свою  шинель. Он то растирал мои синие, онемевшие ноги, то
сжимал  в  ладонях  мои  застывшие  руки,  то  подносил их ко рту и согревал
дыханием.
- Не  надо, Алтынай, посиди тут, согрейся, - приговаривал Дюйшен. - Я и
сам справлюсь...
Когда,  наконец, переход был готов, Дюйшен, натягивая сапоги, глянул на
меня, нахохленную и озябшую, и улыбнулся.
- Ну  как,  помощница, отогрелась? Накинь на себя шинель, вот так! - И,
помолчав, спросил: - Это ты, Алтынай, оставила в тот раз кизяк в школе?
- Да, - ответила я.
Он  улыбнулся  чуть  заметно,  уголками губ, как бы говоря про себя: "Я