Чингиз Айтматов. Пегий пес, бегущий краем моря




Владимиру Санги


В непроглядной насыщенной летучей  влагой и холодом приморской ночи, на
всем  протяжении  Охотского  побережья,  по  всему  фронту суши  и  моря шла
извечная,  неукротимая  борьба  двух  стихий - суша  препятствовала движению
моря, море не уставало наступать на сушу.
Гудело и маялось море во тьме, набегая и расшибаясь на утесах. Надсадно
ухала, отражая удары моря, каменно твердая земля.
И  вот  так  они в противоборстве от сотворения  - с  тех пор  как день
зачался днем, а ночь зачалась ночью, и впредь быть тому, все дни и все ночи,
пока пребудут земля и вода в нескончаемом времени.
Все дни и все ночи...
Еще  одна  ночь протекала. Ночь  накануне выхода в море. Не спал он той
ночью. Первый раз в жизни не спал, первый раз в жизни изведал бессонницу. Уж
очень хотелось,  чтобы день  наступил  поскорее, чтобы  ринуться в  море.  И
слышал он, лежа  на нерпичьей  шкуре,  как едва уловимо  подрагивала под ним
земля от ударов моря и как грохотали и маялись  волны в заливе. Не  спал он,
вслушиваясь в ночь...
А  ведь  когда-то  все  было по-иному.  Теперь  такое  невозможно  даже
представить себе, об этом теперь никто знать не знает, не догадывается даже,
что,  не  будь в ту издавнюю пору утки  Лувр,  мир  мог бы устроиться совсем
по-другому - суша не противостояла бы воде, а вода не противостояла бы суше.
Ведь в самом начале - в  изначале начал - земли в природе вовсе  не было, ни
пылиночки даже. Кругом простиралась вода, только вода. Вода возникла сама из
себя, в круговерти своей - в черных безднах, в безмерных пучинах. И катились
волны по волнам, растекались волны во все стороны бесстороннего тогда света:
из ниоткуда в никуда.
А утка Лувр, да-да, та самая,  обыкновенная кряква-широконоска, что  по
сей день проносится в стаях над нашими головами, летала в ту: пору над миром