сухая  дорога  под  копытами рыжего, уносящегося птицей жеребца. Пыль вскоре
скрыла  всадника.  А  мы еще стояли у дороги, каждый, видимо, думая о чем-то
своем,  и,  когда разом взревели моторы комбайна и трактора, люди вздрогнули
и посмотрели друг на друга.
С этой минуты началась новая жизнь - жизнь войны...
Мы  не  слышали грохота сражений, но слышали наши сердца и крики людей.
Сколько  жила  я на свете, не знала такой палящей жары, такого зноя. Плюнешь
на  камень - и слюна кипит. А хлеба созрели сразу, за три-четыре дня: сплошь
стояли  сухие  и  желтые,  простирались  под самый полог неба и ждали жатвы.
Какое  богатство было! И тяжело мне было смотреть, сколько добра пропадало в
спешке.  Сколько  было  потоптано,  растеряно, растрясено по дорогам. Мы так
спешили,  что  не  успевали вязать снопы, кидали пшеницу вилами в мажары - и
быстрей  на  молотилку, на тока, а колосья сыпались и сыпались по пути. Но и
это  ладно,  еще  тяжелее  было  смотреть  на  людей. Каждый день уходили по
повесткам  в армию, а те, что оставались, работали. И в полуденную жару, и в
душные  суховейные  ночи  -  на жатве, на молотьбе, на обозах все работали и
работали,   не   зная   сна,  не  покладая  рук.  А  работы  прибавлялось  и
прибавлялось,  потому  что  мужчин  оставалось  все  меньше и меньше. Касым,
бедный  сын  мой,  неужто думал он сам одолеть то, что было уже невпроворот:
жатва  безнадежно  затягивалась,  а  он  как одержимый гонял свой комбайн по
полю.  И  комбайн  его  не  смолкал ни днем, ни ночью, снимал хлеб полосу за
полосой,  метался  в  тучах  раскаленной пыли с загона на загон. Все эти дни
Касым  не  сходил  с  комбайна,  не  отходил  от штурвала. Днями стоял он на
мостике  под  жгучим  ветром,  как  коршун  всматривался в мутное марево, за
которым  скрывались  еще  не убранные хлеба. Жутко и жалко мне было смотреть
на  сына,  на  его  черное  лицо, на его ввалившиеся, заросшие бородой щеки.
Сердце  обливалось  кровью.  "Ой, пропадет он, свалится на солнце", - думала
я,  но  сказать  не  решалась.  Знала я по злому блеску в его глазах, что не
отступится он, до последнего часу будет стоять на жатве.
И  час  тот  пришел.  Как-то  прибежала  Алиман  к комбайну и вернулась
оттуда с поникшей головой.
- Повестку прислали ему, - тихо сказала она.
- Когда?
- Только что, с нарочным сельсовета.
Я  знала,  что  рано или поздно придет черед Касыму идти в армию, как и