болью и слезами тихого восторга.

Она  очищается,  душа-то,  и  чудится  мне,  весь мир  затаил  дыхание,
задумался этот клокочущий, грозный наш мир,  готовый вместе со мною пасть на
колени, покаяться, припасть иссохшим ртом к святому роднику добра...

И вдруг, как наваждение, как  удар: а ведь в  это время  где-то целят в
этот собор, в эту великую музыку... пушками, бомбами, ракетами...

Не может этого быть! Не должно быть!

А  если есть. Если  суждено умереть нам, сгореть, исчезнуть,  то  пусть
сейчас,  пусть  в  эту минуту,  за все наши злые  дела и  пороки накажет нас
судьба.  Раз не удается нам жить свободно, сообща, то пусть хоть смерть наша
будет свободной, и душа отойдет в иной мир облегченной и светлой.

Живем мы все вместе. Умираем по отдельности. Так было века. Так было до
этой минуты.

Так давайте сейчас, давайте скорее,  пока нет страхаНе превратите людей
в животных  перед  тем, как  их убить.  Пусть рухнут своды собора, и  вместо
плача  о кровавом,  преступно  сложенном  пути унесут люди  в сердце  музыку
гения, а не звериный рев убийцы.

Домский собор! Домский  собор! Музыка! Что  ты сделала со мною? Ты  еще
дрожишь под сводами, еще омываешь душу, леденишь кровь, озаряешь  светом все
вокруг, стучишься в броневые груди и больные сердца, но уже  выходит человек
в черном и кланяется сверху.  Маленький человек, тужащийся уверить,  что это
он  сотворил  чудо.  Волшебник  и песнопевец,  ничтожество  и  Бог, которому
подвластно все: и жизнь, и смерть.

Домский собор. Домский собор.

Здесь не рукоплещут.  Здесь люди плачут  от  ошеломившей  их  нежности.
Плачет каждый о  своем. Но вместе все  плачут о том, что кончается,  спадает