К голосу этой женщины присоединился второй:

-- Где  ты,  где  ты похоронен,  сокол  ненаглядный,  Пантелей  ты  мой
Иванович? Есть ли у тебя могилка, у любезного? Мягка ли тебе матерь-земля?..

--  Чьи  вы, деточки, чьи  вы? -- уже спрашивал третий  голос. -- А  не
видали  ли вы сыночка мово? Не  встречали ли его в битве с  ворогом? Улетел,
спокинул меня, горемышную, и не знаю-то я о нем малой весточки...

Оградка,  посреди которой стоял  неуклюжий  и всем родной  человек, все
заполнялась.  Рос ворох  верб  возле  памятника. Не  осталось  уже  места  в
оградке, и тогда женщины начали становиться возле нее на колени, и кланялись
земле, и целовали ее  мокрыми от  слез  губами,  чтобы  мягче и ласковей она
была.

...Каждую весну,  когда засинеет в лесах снег, и высвободит проталинки,
когда распустится верба-веснянка, раздается плач на  этом кладбище. И всякий
раз, когда я  слышал его, этот плач, сердце останавливалось  у меня, и думал
я: если все женщины  земли соберутся на солдатские кладбища, мир содрогнется
и падет ниц перед этим горем.
Кровью залитая книжка

На улице Предмостной ткнулся в меня человек в помятом пиджаке:

-- Восемь  копеек, -- хрипит.  --  До  дому  доехать... -- И  сует  мне
красную  книжку.  Пригляделся --  инвалидный билет. --  Восемь  копеек.  Ну,
гривенник! -- и все сует и сует книжку.

-- Ты что? -- растерялся я. -- Ты что?

Хотел крикнуть: "Кого позоришь? Чего позоришь?.."

Да  ведь бесполезно.  Не поймет.  И только  повторялось  и повторялось,
беспомощно, растерянно: "Ты что? Ты что?.."