вот, в то время, когда учила девочка стихотворение, на печке  лежал  древний
дед. Слушал он, слушал да свесился с печи и спрашивает: "Что это ты, внучка,
бормочешь и бормочешь? Деду спать не даешь!" -- "Стихотворение учу, дедушка,
-- ответила внучка,  -- стихотворение поэта Некрасова..." -- "А-а! -- махнул
рукой  дед.  -- Поразвелось этих поэтовНи складу у  них,  ни ладу. Вот  ране
поэты были, так поэты. Я неграмотный, а наизусть стих какого-то  поэта знаю:
"Поздняя осень, грачи улетели, лес обнажился, поля опустели, только не сжата
полоска одна, грустную думу наводит она".

Много разных историй говорил нам учитель. Про Некрасова, может быть, он
выдумал,  а  может, и вычитал где.  Но  я помню  все  так,  как  рассказывал
учитель, и  если  эта  притча  известна, пусть  простят меня за  повторение.
Однако, думается мне, такие истории нынче напоминать почаще надобно.
Дуда

Я сидел  на  берегу  травянистой реки,  в  залуках и по тихим  протокам
разукрашенной  белыми  лилиями,  улыбающимися яркому  новому  утру  и  своим
соседкам -- тугим, на воде пупом завязанным кувшинкам.

Утренний  клев давно  прошел.  Удочку  лениво  трясли ерши  да мелкота,
подвалившая  к берегу. Солнце  было  уже  над лесом,  за  пустынной заречной
деревней. Река блестела и шевелилась  меж  шелестящими хвощами, беспрестанно
махая кому-то гривкой сизых метелок.

Начало пригревать. Обсохла  роса по лугам. Едва ощутимо парили пески  и
галечные мысы, с ночи зябко влажные. Тальники по берегам, однотонно-серые от
мокроты,  все явственней проступали по  бровкам берегов,  отделяясь  свежим,
зеленым цветом и от гулевой воды и от неподвижных  лугов,  отгорающих летним
цветом.  Лишь  ромашки  светились  в  логах  с  открытой  доверчивостью,  да
колокольцы,  стыдливо  склонившись   к   земле,  тихо  позванивали   кому-то
назревшими  молоточками семян; оттесненные к  лесу  сивец, мята,  валериана,
подморенник, шалфей и всякий дудочник цвели в  тени все еще свежо;  меж ними
сине,  почти  обугленно  темнели  могильные  соцветья  фиолетового  лугового
чебреца.