Княгинюшка-то Оболенская, урожденная Макарова, могла, кстати, остаться
живой, для этого ей надо было сделать малую малость -- отказаться от родства
своего, написать на тюремной доносной бумажке, что к России и к россиянам
она никакого отношения не имеет, княгиня она, дворянского роду она, дитем
вывезена гонимыми родителями за кордон. Не написала, ни людей, ни родину
далекую, злобной мачехой обернувшейся к детям своим, очутившимся на чужбине
не по своей воле, не предала, легла под холодный нож, похожий на увесистый
российский дровокольный колун. На тридцать третьем году отлетело ее светлое,
теплое дыхание, отделилась русская головушка от женского тела, знавшего и
негу, и ласку. "Налейте, налейте стакан мне вина, рассказывать нет больше
мочи..." -- пел я в юности звонко, со слезою, до неба высоко голос мой
поднимался...
Знаю, знаю, ведаю -- половина, если не больше, молодых читателей
буркнут: "Ну и дура была!", а то и вовсе небылью всю эту историю посчитают
-- до княгинюшки-то, до духа ее высокого тянись -- не дотянешься, а до себя
самого рукой подать...
Год прошел, два, пять, десять лет прошло, а я все явственно вижу, как
нож гильотины спокойно, деловито, без скрипа опускается на белую шейку
княгини, острая сталь касается теплой кожи, надрезает жилки, в судорожном
стоне сжавшееся горлышко...
И не дрогнула, не дрогнула ведь рука палача, как не дрогнуло сердце у
пламенных парижских революционеров, ударно эксплуатировавших сей инструмент!
После себя они, кажется, и оставили лишь боевую песню "Марсельезу", да
гильотину, и горсть исторической вони.
Прошло еще сколько-то лет, может, пять, может, десять -- движется жизнь
и я с нею вместе двигаюсь, чаще всего не по своей воле и охоте.
Но на кладбище Сен-Женевьев де Буа -- сам поехал мечту свою давнюю
исполнять. Привез меня сюда Кирилл Привалов, корреспондент "Литературной
газеты", человек, умеющий держать слово, сказал: "Я вас туда повезу", -- и
повез, хотя и машина у него поломалась, и сын Петруха заболел в тот день,
