голову.  А утка окунется, почавкает и тут  же озирается,  покрякивая.  Можно
даже догадаться, о чем она говорит своему непутевому супругу. Дескать, вечно
вы, мужики, такие. Ни заботы, ни печали. Поесть, выпить да выспаться всласть
-- вот и вся ваша забота. А нам приходится крутиться  как заведенным:  яички
снеси,  потом  детишек  расти, переживай  за них  да  еще на кормежке  тебя,
беспутного, карауль.

Селезень  вынул из воды  голову,  крякнул  раздраженно,  не  переставая
закусывать, и мы  поняли  это так: "Довольно  тебе  ворчать. Вот  пила! Срок
охоты  кончился, а ты все еще  трусишь!"  "Понадейся  на  тебя, так быстро в
котелок браконьеру угодишь.  Он, браконьер-то, не больно сроки признает", --
отвечала рассудительная и недоверчивая утка.

Так они перебранивались между делом, а нашу лодку наносило  все ближе и
ближе на куст.

Я   залюбовался   труженицей.   Нелегкая   у  нее  доля.  Супруг   утки
действительно худой помощник и страшный эгоист. Он франт не  только по виду,
но  и  по  духу.  Если уж  он  завел  жену,  то  требует  от  нее  полной  и
безраздельной  любви, заботы  и  внимания.  Он даже  не хочет  знать никаких
родительских обязанностей. Если  заметит, что утка вьет гнездо  -- раскидает
его и  утке трепку задаст. Вот утка и ублажает  его,  караулит  на кормежке,
потом на ночевку определит и клювом  ему все перышки переберет, весь гнус из
них вычистит и жиром смажет. А когда супруг благодушно уснет, она потихоньку
уйдет в кусты и скорее гнездо делает. Не дай Бог, если супруг обнаружит яйца
или даже утят, -- все расклюет и детей не пощадит.

Право  же,  есть доля справедливости в  том, что весной разрешают  бить
селезней, а не уток. Этакому утиному "стиляге" место в похлебке.

Лодка  у самого куста. Утка заметила ее черный силуэт, выдвигающийся из
тумана, отчетливо крякнула  и побежала по воде возле  стенки осоки. Селезень
бестолково огляделся и, видимо, не  совсем уразумев, в чем  дело, ринулся за
ней.