бросится он  в погоню, разожжется  в нем дикий азарт.  Берегись тогда  живая
душа.

Я  догнал  птицу в борозде  и,  слепой от погони,  охотничьей  страсти,
захлестал ее сырым удилищем.

Я взял в  руки птицу с завядшим, вроде бы бескостным тельцем.  Глаза ее
были  прищемлены  мертвыми, бесцветными  веками,  шейка,  будто прихваченный
морозом лист, болталась.  Перо на  птице  было  желтовато,  со  ржавинкой по
бокам, а спина словно бы темноватыми гнилушками посыпана.

Я узнал птицу -- это  был коростель. Дергач, по-нашему.  Все другие его
друзья-дергачи покинули наши места, отправились в теплые края -- зимовать. А
этот уйти не смог.  У  него не было одной лапки -- в сенокос  он  попал  под
литовку. Вот  потому-то он и бежал от меня  так неуклюже, потому я  и догнал
его.

И худое, почти невесомое тельце птицы,  нехитрая ли окраска, а может, и
то и другое, и что без ноги была она, но до того мне сделалось жалко ее, что
стал  я  руками  выгребать  ямку в  борозде  и хоронить  так  просто,  сдуру
загубленную живность.

Я вырос в семье охотника, и сам потом сделался охотником, но никогда не
стрелял без надобности. С  нетерпением и виной, уже закоренелой, каждое лето
жду я домой, в русские края, коростелей.

Уже  черемуха  отцвела, купава осыпалась, чемерица по четвертому  листу
пустила, трава в стебель двинулась,  ромашки по угорам сыпанули и соловьи на
последнем издыхе допевают песни.

Но чего-то не хватает еще раннему  лету, чего-то недостает ему,  чем-то
недооформилось оно, что ли.

И вот однажды, в росное утро, за речкой,  в лугах, покрытых еще молодой
травой,   послышался  скрип  коростеля.   Явился,   бродяга!  Добрался-таки!