снятый с тарелки, тоже  упал, и кудряшки рассыпались, завалили  щеку и глаза
девушки.

И  кто-то  уже загоготал в  толпе  по-жеребячьи,  и кто-то  уже  облаял
загоготавшего.

Женщина подняла девушку, усадила в корзинку, отряхнула берет, надела на
голову  девушки, да еще и поправила  его, чтобы сидел на кудрях ладом. И они
последовали дальше.

Но перед тем как перебросить свое тело через рельс, девушка обернулась,
глянула на нас и...

И с тех пор я ношу тот взгляд  в себе. Он пробил меня до самого сердца.
Он был презрителен,  надменен, этот взгляд, и будь у девушки глаза взрослые,
так бы  оно и осталось  -- презрение и надменность. Но голубые детские глаза
читаются.  За  вызовом и  надменностью  глубоко-глубоко  билась  растерянная
беспомощность: "Что я вам сделала плохого?.."

И  знаю  ведь,  ничего  банальнее нет, чем  сравнение  этой  девушки  с
земляникой,  не к  месту и  не  ко  времени расцветшей  на речном  скалистом
обрыве. Но ничего  не поделаешь --  так они  и живут в памяти рядом: цветок,
что никогда не станет ягодой, и девушка, которой не видеть счастья.
Бедный зверь

Было это в Карпатах. Наши батареи прямо  с марша развернулись по опушке
леса  цвета окислившегося, серо-зеленого металла, лавой сползающего  с горы,
на вершине которой виднелась башня  замка, а может, развалины его  или утес.
Взводы  управления выбросились с телефонами и средствами наблюдения  к селу,
где хаты и садики разбежались по  склонам  холма  и вдоль речки, текущей  из
европейского,  но  дикого  и глухого леса, что был отбит от дорог и  селений
краюшками  полей, возделанных под  озимь. Из-за холма один за другим вылезли
немецкие танки, поводили, как бы  принюхиваясь,  стволами пушек  и двинулись
вдоль речки. Наши батареи,  расчетам которых не было времени валить деревья,
выпиливать  секторы  для  стрельбы,  повели  огонь  с  опушек  и  дымами  да