голову, и слышалось его непрестанное "цырк-цырк!" -- приветствовал он меня
или благодарил, унося зерно в ухоронку, может, просто ободрял пернатый
народ, мол, не боись, ребята, всех прокормлю. А может, и посмеивался надо
мною: "На наш век дураков хватит!"
Однажды я зажал пальцами лапу Кузяки, поймал его и взял в правую руку.
Не шевелится, не кричит Кузяка, лишь черные точки глаз, что спичечные
головки, нет-нет да и зажгутся, сверкнут от птичьей ярости. Я приложил
брюшко пальца к груди Кузяки -- тычется сквозь перо птичье сердчишко, бьется
судорожно, толчками, гневается и боится птица. Страх парализовал его, отнял
у него разум? Подставляю ладонь с орехами. Кузяка хлесь, клювом -- все орехи
с ладони разбросал -- "цырк-цырак, цики-цики-цики!" -- заругался. Не
злоупотреб- ляй моим доверием, не имеешь морального права меня имать и
мучить, раз тебя гуманистом именуют. И я разжал пальцы.
Лети, Кузяка! Живи, милый дружок, сколько можешь и как можешь. Вот
только длинным ли будет твой век? От легкого, дармового корма не ослабеет ли
в тебе птичья жила и крыло, не обленишься ли ты без трудов и забот лесных до
того, что и детей выводить перестанешь или выведешь таких, что и летать не
смогут? Их, вольных птенцов, не на курорте надо заводить, не дармовым харчем
кормить, в лесу их тебе полагается высиживать и растить. Но там холодно и
боязно: зверек может съесть, сороки да вороны яички могут украсть, птенцов
заклевать. Но все же лес, тайга густая -- твой дом.
А люди, Кузяка, что ж? Люди, они все разные. Развращая тебя, многие из
них и не ведают, что творят, они развлекаются, хотят кого-то любить,
ободрить, помочь кому-нибудь, забыть о болезнях, нелегких своих буднях, о
бомбе и военном проклятье, нависшем над ними.
Помогая тебе, они тем самым помогают себе стать лучше и добрее.
Много времени прошло после поездки в Белокуриху, но все видятся малые,
доверчивые птахи, отважно садящиеся на теплую человеческую руку, и ночью из
сонной чащи звучит мне приветливый голос: "Цырк-цырк! Цыки-цыки-цыки!.."
Тихая птица
