Синицы большие да гаечки порхают вокруг, восхищаются: "Ах, какой храбрый
Кузяка! Ах, какой верный друг! Он и нас орешком не обделит!.."
Организовалась вокруг Кузяки артель, этакий, спаянный дармоедством,
коллектив получился, нахваливают пташки работника, возносят его трудовую
доблесть звонкими голосами -- он и рад стараться.
-- Да вы тут вроде как по бригадному подряду действуете!
"Цырк-цырк!" -- вскричал бодро Кузяка. Не отстаем, дескать, у людей
уму-разуму учимся и постигли уж кое-что, и кое-чего достигли.
И еще одна любезная в Кузяке особенность открылась: в труде и добыче он
хваток, но не жаден. Спрятавши орешек или семечко, часто забывает, где
спрятал, да и роняет на пол, в траву, в чащу, в заросли, и нисколь не
сердится, что корм, им добытый, достается каким-то другим птахам.
Устроив в щель замшелого камня орешек, Кузяка, раздалбливая, часто
скатывал его вниз, в снежок, там его мигом подбирали синицы и, воровато
нырнув, уносили во впадину речки. Синица держит семя или орех в коготках
цепко, долбит его быстро, одному Кузяке таких ловких нахлебников не
прокормить, он дружков покликал, семейство собрал на подмогу. Я не стал
ждать попрошайку, пошел по тропе в горы, но вослед неслось настойчивое
"цырк-цырк!" -- подожди, мол, не серчай, сам же раздразнил подачкой. Над
ухом у меня что-то дробно хуркнуло, и возле груди моей бабочкой забилась,
затрепыхалась серая пташка, явно меня останавливая. Что же делать-то? Я
долго стоял с полусжатой ладонью, из которой поползни таскали и таскали без
устали орехи.
Прошло несколько дней, и вокруг меня на горной тропе трепыхался уж
целый выводок поползней. Верховодил всеми Кузяка. Тут же вертелись, чиркали
и поощряли криками своих собратьев гайки, далее, в кустах, как бы вовсе ни
на кого не обращая внимания, шныряли пузатенькие синицы с черненькой
ермолкой на макушке. Эти, случалось, и схватывались в воздухе, дрались из-за
корма. Кузяка шнырял по лесу, садился на камни, на тропу, на мое плечо, на
