И думал я, глядя на этот маленький, по недосмотру заготовителей, точнее
любовью конюха сохраненный и все еще работающий табунок деревенских лошадок,
что, сколько бы машин ни перевидал,  сколько бы чудес ни  изведал,  вот  эта
древняя картина: лошадь  среди спящего  села,  недвижные леса  вокруг, мокро
поникшие на  лугах  цветы  бледной купавы,  потаенной  череды,  мохнатого  и
ядовитого  гравилатника,   кусты,  травы,  доцветающие  рябины,   отбелевшие
черемухи, отяжеленные мокром,  -- все это  древнее, вечное для меня и во мне
нетленно.

И первый  раз по-настоящему жалко  сделалось  тех, кто уже не просто не
увидит,  но даже знать  не будет о  том,  что  такое спящий деревенский мир,
спящие среди  села смирные, терпеливые, самые  добрые  к человеку  животные,
простившие ему все, даже живодерни, и не  утратившие доверия к этому земному
покою.

А  кругом  туман, густой белый туман, и единственный громкий звук в нем
-- кряканье коростеля, но  к  утру  устал и он, набегался,  умолк.  Вышарил,
наверное,  в  траве  подружку,  затаился  с  нею  в  мокрых,  бело  цветущих
морковниках. И только  соловьи щелкали все  азартней и звонче, не  признавая
позднего часа, наполняя ночную тишину вечной песней любви и жизни.
Унижение

В  клетке  зоопарка токовал глухарь. Днем. Прилюдно. Клетка величиной в
два-три письменных стола являла  собой и тюрьму,  и "тайгу"  одновременно. В
углу ее было устроено что-то вроде засидки в раскоренье. Над засидкой торчал
сучок  сосны  с пересохшей, неживой хвоей, на клетке разбросана или натыкана
трава, несколько кочек  изображено и меж  ними тоже "лес" -- вершинка сосны,
веточка вереска, иссохшие былки кустиков, взятые здесь же, в зоопарке, после
весенней стрижки.

Глухарь в неволе иссох до петушиного роста и веса, перо в неволе у него
не  обновлялось,  только выпадало, и в  веером раскинутом хвосте  не хватало
перьев,  светилась дыра, шея  и загривок  птицы  были ровно бы в свалявшейся
шерсти. И только брови налились красной яростью, горели воинственно, зоревой