Взвизгнул парень и бултыхнулся лицом  в ручеек,  который лениво сочился
по логу. А когда приподнялся --  Василий Васильевич упал на траву, сраженный
смехом.  Племянника  не узнать.  Все лицо его в огромных волдырях, один глаз
вовсе заплыл,  но смотрит,  верхнюю  губу на  сторону унесло,  и стала она с
чернильницу-непроливашку величиной.

-- Ха-ха-ха! Наклепали тебе рябчики морду-то!

--  Болит  ужасно,  --  чуть не  плача сказал прыткий  охотник и  поник
головой.  Он  уже понял, что Василий  Насильевич  нарочно  втравил его в эту
историю  -- осиное  гнездо вместо  рябчика показал. И обижаться нельзя -- не
жадничай, не подличай в лесу.
Сдались мне эти сапоги!

Этот путевой  вагонный  рассказ  отчего-то врезался в мою  и  без  того
перегруженную память надолго.

--  Ездила  я  в молодости  в Москву,  за  покупками,  --  рассказывала
пожилая,  наделенная  броской красотой  женщина. --  Ближний  свет! А что  ж
делать-то,  коли  в  наших  магазинах было  шаром  покати. А  уж  так ли мне
хотелось сапожки купить, чтоб на танцы ходить! МечтаСплю и вижу я те сапоги.
Уехали  поездом  Пермь  --  Москва  --  кто  за  продуктами,  кто  культурно
поразвлечься, а я вот за сапогами...

И  познакомилась я  в пути с парнем. Возле окна  он  курил. Вроде бы не
такой уж грамотей,  не такой уж и красавец, но что-то бросило меня к нему, а
его ко мне, и, перебивая друг друга, захлебываясь, спеша, проговорили мы  до
полуночи. Надо бы расходиться -- в разных купе едем, но расстаться не можем!
И, отчаянные головушки, целоваться начали, под стук колес и... будь место да
время, так, чего доброго, и до иного  прочего дело дошло бы --  так забылись
мы, так увлеклись друг дружкой, так прильнули сердцем к сердцу...

Но вот уж и рассвет, утро, и Москва -- вот она.  Тогда я сказала парню,
что вечером  мы встретимся  и поедем обратно. И  место  назвала  --  Большой