белых цветочков. Расцветают они здесь почти все лето, преследуя линяющие под
солнцем снега,  расцветают  по пяти штук на  одном стебле.  Нигде я не видел
таких дерзких подснежников.

А на  высыпке мелкого камешника,  возле маленькой, но уже по-старушечьи
скрюченной пихточки я вижу крупныe багрово-розовые цветы.

Внизу, на  склонах Урала,  растут  они  выводками, корней по  тридцати,
голова к голове, лист в лист. И цветы там яркие, с желтыми зрачками.

Как же попали сюда  эти?  Каким ветром-судьбою  занесло в  безжалостные
осыпи,  в  студеное  поднебесье их  тяжелые  семена?  Может,  птица  в клюве
принесла? Может, лось в раскопытье?

Их  всего  три, И  стебли их тонки,  и  листья у них  будто из жести, и
побагровели эти листья на срезах от стужи.

А цветы?

До  чего же мудра жизнь!  Венцы цветов  прикрыты, и  желтых зрачков  не
видать. Цветы стоят, как детишки в ярких шапочках с  завязанными ушами, и не
дают  холоду сжечь семена. И лепестки у  цветов  с  проседью, и мясисты они,
толсты. Вся  сила этого цвета  идет на  то, чтобы сберечь  семена,  и они не
откроются во  всю ширь, не зазеваются на приветливо сияющее  солнце. Они  не
доверяют  этому солнцу. Они слишком много  перенесли, прежде чем пробудились
от зябкого сна среди голых, прокаленных стужею камней.

Пройдут  годы, и плеснут  на  осыпи всполохи ярких,  багровых цветов. А
пока  их здесь всего три,  мужественных, непокорных  цветка, и  в  них залог
будущей красоты.

Я верю, что они  выживут  и  уронят крепкие семена свои в ручейки, а те
занесут  их меж камней  и найдут им  щелку,  из  которой  идет  хотя и  чуть
ощутимое, но теплое дыхание земли. Я верю в это, потому что  лет восемьдесят
назад возле Кваркуша и других приполярных вершин и  сопок не  было ни одного