мерещится.

Женщина  не  приняла  грубого  мужицкого  юмора,  рассердилась,  зубами
раздернула  грязную  тесемку на  мешке  и  выхватила из  нее за прошлогодние
бледные стебли растение, похожее на козье вымя с тремя распертыми внутренней
мощью сосцами, меж которых шаловливо торчали желтенькие пырочки народившихся
и нарождающихся хреновин,  от которых, однако, напористо шибал во все члены,
всверливался в нос резкий, здоровый дух.

-- Вот дак хре-ено-о-овина-а-а! -- заулыбались и завистливо восхитились
мужичонки.

Совершенно счастливая тем, что победила  всех  мужиков, сразу утерла им
всем  нос,  прощая  похабные  наветы  и намеки,  женщина-добытчица  хохотала
громко, повествуя о том, как ей повезло:

-- Кы-ть, я из этих местов! Все здесь насквозь  знаю. Вы шары-то налили
и в глубь страны  поперли, а я, кы-ть, хи-итра! Я, кы-ть, на хуторок. Жалича
по всем  огородам густущая,  дурманом  земля  занялася.  Дак  чЕ мне жалича,
морозом  оскопленная? На  мне,  кы-ть,  штаны мушшинские, ничЕ  не  ожгу.  В
жаличе,  в  жаличе  он,  голубок, и хоронился.  Сколько  лет  его  никто  не
тревожил, он и уядрел!

Держа  редкостную  хреновину за  прелую ботву, точно  убитую  птицу  за
крыло,  так  и  этак поворачивая  чудо  природы  перед  глазами  поверженных
мужиков, тетка  все тарабанила  нелепое,  куричье, так к ее  рассказу идущее
"кы-ть".  Прикрывшись  ладонью и  съежась,  сообщила о том,  как нашла  избу
деверя-покойника  и  ночевала в  ней,  и  хоть закрестила и  дверь, и  углы,
сотворила молитву  от всех скорбей и напастей, все же  опасалась --  кабы не
явился  деверь-то покойничек или  еще какой лихой мужик. Поло.  Окна выбиты,
двери сорваны, все кругом скрипит, ровно кто ходит  по дому, а она пужливая,
за ней бродяга-арестанец  до войны еще гонялся, страшной, в лохмотьях, ножик
у его за голяшкой...

По  оглохшей  земле  шатаются  шустрые,  умеющие  жить острым  моментом