оголилась земля, едва ожила трава, в логах и под скатами холмов с полуночной
стороны еще лежал снег, а эти уж с лопатами! Может, в садах прибираться,
огороды чистить? Но грязно еще, мокро, только землю притопчешь. Так и не
понял я, какое такое занятие увлекло из города этих совсем не крестьянского,
скорее старательского вида людей.
Возвращаясь в город, я встретил мешочников уже усталых, уработавшихся,
но довольных собою. Мешки их были грязны и полны какой-то поклажей, отдающей
прелью земли и напористой, тугой горечью. "Саженцы, -- догадался я, -- дикие
саженцы везут из лесу. Приперло, видать, и горожан -- разводить саморучно
начали не только садики с клубникой, но и леса".
И когда один хлопотливый мужичонка, одетый в потрепанную штормовку
студенческого стройотряда, попросил у меня закурить, я охотно дал ему
сигарету и, как бы заслужив тем самым право на дорожный разговор, спросил
его, кивнув на мешок, чего, мол, везет, рябину, калину, молодую липку? Мужик
ушибленно кхекнул, шевельнул крупным нюхастым носом и усами, измазанными
землею.
-- ЧЕ-о-о?! -- оскорбленно воззрился он на меня. -- Да ты понюхай,
голова! Улови скус! Кали-и-ина! -- И, сплюнув под ноги, презрительно
отворотился от пустого такого и неразумного человека.
Я попытался уловить "скус", все более густеющий и напряженный --
получалось что-то до неприличности вонькое. Дурманно-тяжелый дух, перший из
мешков, натолкнул меня на иную догадку: "Травники! Накопали кореньев, вот и
воняет куколем и бодягом". Откровенно говоря, как воняет корень куколя и
бодяга, я не знаю, не думал, но раз эти растения такие наглые в жизни,
развесисты листом, крупны цветом, то и корни их должны вонять по-дурному. А
тут еще и разговор меж мешочников пошел общий, кто сколь кореньев взял, да
какого объема и веса. Женщина, обутая в резиновые бродни, мужицкие штаны и
шапку, ошеломила всех, заявив, что у нее один корень не меньше "кила" будет.
Мужики ей не поверили, стали прокатываться насчет бабьего языка,
напирали на то, что ихнему брату веки вечные корень невиданной величины
