провально-черпым  ртом изрыгала  препохабные частушки,  неожиданно  довольно
умело подыгрывая себе на баяне.

Кто-то из деревенских плевался, кто-то пробегал мимо поскорее, а больше
хохотали, забавлялись. Но приезжий человек, живший  рядом с избой  друга, не
выдержал, сделал  замечание Липке, и она тут же исторгла давно заготовленный
ответ:

-- Я в гробу всех видела!

Мужичок встал возле Липки обороной:

--  Мы   --   дети   культпросветучилища!..  Кы-то   желаит   культурно
побеседовать?

Желающих не находилось.

-- В училище они и схлестнулись. Пока наш клубишко не  сгорел, работали
там, танцы  играли, постановки представляли, ну  и фулюганничали, конечно. А
теперь  вот на поминках, на свадьбах  играют да на улице спектакль бесплатно
представляют, -- рассказывала мать друга. -- Ты погоди, погоди, чЕ дальше-то
будет...

Я чем-то опять занялся и снова забыл про гуляк, и черти меня вынесли за
ворота.  Липка,  подстегнуто  охнув,   двинулась  ко  мне,  раскинула  руки,
облобызала, взасос  целуя  широко  раззявленным,  луком,  табаком и  сивухой
воняющим ртом.

-- Ты смотри, с-сэка, чЕ делат? -- сурово заметил  муж Липки. --  Пр-ри
народи!..

-- Да ты чЕ? Ты чЕ? -- оторвавшись от меня, возмутилась Липка. -- Это ж
наша гордость! Пи-исарь! -- И откуда-то, показалось мне из-за лифа, извлекла
бутылку.  -- И не стало у нее  никакой груди. --  Пей!  --  совала  она  мне
бутылку. Я пятился, даже в отдалении чуя согретую слабым теплом, взболтанную