непривычно,  нельзя  ей живность губить,  ей  Богом  велено создавать живое,
мужиков не стало,  которые есть -- все  увечные, нутром порченые,  пьющие  и
жалостливые с войны --  тоже  боятся животное топить, вот и шляются кошки по
пустым  избам,  визжат,  пластаются, яйца  из  гнезд выгребают,  наловчились
скворчат из скворечников  когтями цеплять, ласточек  по чердакам  и  поветям
приели.

У  бабки  Евлампии в кошачьей семье  за главного кот -- Мурых, так  его
внучка Светланка нарекла,  а бабка Мурлом его зовет. Самый это большой плут,
разбойник и  гуляка на селе. Так вот, Мурых имает мышь только по настроению,
мори голодом --  промыслит, начни столовать -- лежит на печи либо под теплым
старухиным  боком и  делает  вид, будто  никаких  мышей слыхом не  слышит --
"коммунизьма  ему уже наступила!"  -- смеется  над  котом  сухогрудая  бабка
Евлампия.

Котята рвут  кружева, катушки укатывают, петли выдергивают  да почто-то
грызут  когда  нитки  --  остервенели  от  безделья,  видать,  либо  порошку
химического хватили, коим  поля удобряют, и не в уме от него сделались. Сама
вязальщица  тоже  хороша!  К печке сунется, к помойному  ведру,  а то  углем
самовар зарядит и черными-то, немытыми лапами цап за "снежинку!"  -- и  все!
Второй сорт.

Вечно  пьяненький  приемщик,  в  нарядном  кружевном  галстуке на  шее,
неотмолим.

Ладно, старушонка смекалиста, шустра и  запаслась "бутылоцькЕй" --  сей
же миг рыжичков  на  стол, картошечки, капустки  и:  "Покушайте, погрейтесь.
Экая ведь стужа зарядила, экой ветрище, прости Господи! Ране вроде бы тепляе
было, аль кровь горячае?.." И  блеснут хитрецой и отгоревшим озорством глаза
старушонки Евлампии, затрясется рот в притворном мелком смехе.

Конторский люд вступит в разговор с бабкою Евлампией насчет ранешнего и
настоящего, доказывая,  что  это  уж  такое обманное  свойство  человеческой
памяти --  все ранешное кажется  хорошим, а  нонешнее  -- плохим, тогда  как
диалектика и весь ход жизни свидетельствуют об обратном.