И вспоминал ближние обиды, как ему прошлой осенью не доплатили за
привес бычков, который был, но почти испарился к той поре, когда скот
свешали, приняли и угнали. За время стояния в помещении глупая скотина
приела корма, предназначенные на зиму и для других телят, скотину же
пригнали в расчете на то количество кормов, которое было заготовлено, и
зимою жрать ей сделалось нечего, начался падеж. На пастуха катят. Он
доказывать свою правоту ринулся, ему судом пригрозили, и все, что за лето и
осень заработано было, снес сосед в кассу совхоза, да еще и не хватило,
должен он остался и работал уже на дядю.
Это ближний долг, ближние обиды, дальше он уже не помнил, когда и чего
было, потому как всю жизнь должен и обижен...
"А за что, а?" -- не раз вопрошал он российское сельское пространство.
Не отвечала ему ни даль, ни близь, потому как год от года пространства эти
все более пустели и становились безлюдными.
Пастушье дело длинное, и не раз перебрал он всю жизнь по годам и дням,
отыскивая в ней грехи, за которые карал бы его Господь или кто там еще, так
постоянно и жестоко. Были, конечно, были и грешки, и поступки нехорошие,
поганец человек-то, нечестивец, и как же он может жизнь прожить без
поганства и поганости -- двух девок расколупал походя. Правда, их все равно
кто-нибудь расколупал бы, потому как возраст девок к такому рубежу подошел,
что дальше невтерпеж. Они пели, плясали за речкой на лужку до позднего часа,
звали, кликали. Ну и дозвались...
В колхозе будучи, приворовывал, как все советские счастливые
колхозники. Воровать их у себя в колхозе выучили, чтобы не сдохнуть с
голоду. Вот и тащили сырым и вареным. В тюрьмы гужом шли, гинули на
лесоповале и на сплаве, а все крали и крали, иначе нельзя.
Дрова крадче рубили, крадче сено косили, коня крадче держали, для него
клинышек овса на пустоши крадче сеяли и крадче молотили. Мужики крадче пили,
старики крадче постились, бабы аборты крадче делали. Как прикинешь, так
крадче и дышали -- кругом виноваты были, кругом озирались, отовсюду беды и
