магазин запрет, все как есть кишки вымотает...

Сам Жуковский был  человек  непьющий, если уж  в  праздник да с гостями
рюмочку замучает, и то как-то не к душе, через силу вроде бы.

А жизнь шла, бежала, и до пенсии дело дошло,  но еще долго и не по разу
на день бегал  Филипп  Кузьмич в магазин -- "помочь  девкам",  покалякать  о
делах торговых,  об обороте, плате --  наценках  -- ух, он в этих делах знал
толк, за три метра в земь видел.

--  Поедет,  бывалоча,  на  курорт, --  смеется  Феня,  --  отдохнет-не
отдохнет, мчится в Овсянку на всех парах, а тут девки из магазина со слезами
-- растрата, недочет,  на базе омманули.  Мы еще и  чаю не попьем  (так  вот
деликатно Феня называет свидание после  долгой  разлуки), а мой Кузьмич очки
на  нос,  шшоты на стол  -- и пошел считать-пересчитывать. Скоко он их, этих
сикушек от тюрьмы спас -- и сказать невозможно.

Ушел  на  пенсию  Кузьмич, отрешился  от торгового  дола, спокинул свой
магазин -- и начал расклеиваться, болеть, но все корову, поросенка, домашнюю
птицу держали -- дети и  внуки в городе живут,  помощь им нужна, понаедут на
выходные полон двор  народу. Но трудно стало с сенокосом -- негде скот пасти
--  все  удоби,  поляны,  электротрассы  дачами  застроены. И  нот отчего-то
заболела  корова -- лишились главного кормильца, притих  двор, и сам Кузьмич
слег, как оказалось, окончательно и навсегда.

Среди лета,  в погожий солнечный  день  провожали односельчане  Филиппа
Кузьмича  Жуковского  в последний путь, и невольно  вспоминались мне  строки
одного провинциального поэта, и очень мне хотелось, чтоб их прочел не только
тот  новоявленный,  форсистый бизнесмен, а все,  кто еще  способен  думать о
своей судьбе и конце жизни:

А так ли прошли мои годы?
А много ль осталось прожить?
И мною ли будет народу,
Когда понесут хоронить?..