топчанов  сколочены  сплошные низкие нары. Тюремное  привычное  удобство,  и
главное,  есть  возможность  наблюдать  дневальному  и  одновременно  всякой
казарменной твари за всей казармой, теплее спать, способней вше плодиться. А
что  будут  хромоногие,  больные,   припадочные,  гнилобрюхие  и  гнилодыхие
недобитые солдаты "дослуживать"  и теснотиться  -- об этом как-то  никто  не
подумал, стандарт, хоть из устава, хоть из башки, он человеческих отклонений
не признает и  с индивидуальными  запросами да хворями подчиненных не  может
считаться.
Сырые,  мрачные, бесконечно длинные  и глубокие,  как  братская могила,
склепы  поглотили   нестроевой,  пестрый   люд,  которому  посулили   в  мае
переобмундирование, но так на посуле  и остановились -- вот-вот  должна была
наступить  долгожданная  победа, до  тряпок  ли  тут. Надо фанфары готовить,
медные трубы и тарелки чистить, речи писать, плакаты малевать, флаги шить.
Из  Ровно  ощущение  весны  и  победы  как-то  вроде  бы  отдалилось на
неопределенное  расстояние  и  сроки.  Конвойный полк не  только конвоировал
арестованных в ссылки,  он охранял  тюрьмы, эшелоны, нес патрульную  службу,
помогал комендатуре, добывал по  селам харчи  и  часто при  этом  "вступал в
боевые контакты" с бандеровцами.
Час  от  часу  не   легче!  Мне  для  разнообразия  жизни  только  этих
"контактов" и недоставало на достославном пути.
Что  за  "контакты"  происходят на  ровенских  землях,  мы узнали очень
скоро:  по тревоге были подняты все, кто был вооружен  и мог двигаться;  под
утро в машине, в глухо закрытом брезентами  кузове, привезли четыре  горелых
трупа.  Куда,  зачем они ездили --  я  не  сразу  узнаю, но  солдаты-знатоки
уверяли, что сожгли их живыми.
Были похороны. На машинах везли заколоченные гробы. Оркестр  играл марш
Шопена.  Жители города Ровно  за  процессией не  шли,  двигались  одни  лишь
военные из конвойного полка  и от комендатуры. Военный  эскорт  с заряженным
оружием сопровождал  процессию, идя  спереди,  сзади  и по  бокам ее. "Могут
гранатой лупануть", -- разъяснили старожилы полка.
Я смотрел  на лица  западных украинцев,  в  тридцать  девятом  году  по
сговору с Германией  освобожденных  из-под  чьего-то ига,  правда непонятно,
из-под чьего. По  выражению глаз и по  стиснутым губам украинцев было видно:
они тоже не  поняли и, главное, понимать не желали.  Большая часть цивильных
шла себе  по  своим  делам,  не  обращая  никакого  внимания  на  похоронную