вожделения,  я бы, может, так  и сделал -- схватил, заглотил,  и  чего ты со
мной  сделаешь? Ну,  звезданешь по  лбу ложкой, ну, может,  пнешь и скажешь:
"Шакал!" Эка невидаль! И пинали меня, и обзывали еще и похлестче.
Я  отвернулся  и  застланными  великим напряжением  глазами смотрел  на
окраины  древнего  городка,  на  тихие  российские пейзажи, ничего, впрочем,
перед собой не  видя. В моих глазах  жило  одно  лишь трагическое видение --
белая  макаронина  с  прорванным,  как  у  беспризорной,  может,  и  позорно
брошенной пушки-сорокапятки, жерлом.
Раздался тихий звук. Я вздрогнул и обернулся, уверенный, что макаронины
давно уж нет на свете, что унес ее, нежную, сладкую, этот серый, молчаливый,
нет,  не  человек,  а  волк или еще  кто-то хищный, мне  на донышке  котелка
снисходительно оставив дохлебывать ложечку самого жоркого, самого соленого и
вкусного варева. Да что оно, варево, по сравнению с макарониной?!
Но... Но макаронина  покоилась  на  месте. В  тонком  беловатом облачке
жижицы, высоченной из себя, лежала она, разваренная, загнутая вопросительным
знаком,  и,  казалось мне, сделалась  еще дородней  и  привлекательней своим
царственным телом.
Мой напарник первый  раз  пристально глянул на  меня, и  в глуби не его
усталых глаз, на  которые из-под век, вместе с глицеринно светящейся пленкой
наплывали  красненькие  потеки,  я   заметил  не  улыбку,  нет,  а  какое-то
всепонимание   и  усталую  мудрость,  что  готова  и   к  всепрощению,  и  к
снисходительности. Он молча же своей заслуженной ложкой раздвоил макаронину,
но не  на  равные  части --  и...  и,  молодехонький  салага, превращенный в
запасном  полку в мелкотравчатого кусочника, я затрясся внутри от бессилия и
гнева: ясное дело -- конец макаронины, который подлиньше, он загребет себе.
Но  деревянная ложка коротким толчком, почти сердито  подсунула к моему
краю именно ту часть макаронины, которая была длиньше.
Напарник мой безо всякого интереса, почти небрежно забросил  в обросший
седоватый рот  беленькую ленточку  макаронины,  облизал ложку,  сунул  ее  в
вещмешок,  поднялся  и,  бросив  на ходу первые и последние  слова: "Котелок
сдашь!" -- ушел  куда-то,  и  в спине его серой, в  давно небритой, дегтярно
чернеющей шее,  в кругло и серо обозначенном стриженом затылке,  до которого
не  доставала  малая,   сморщенная   и  тоже  серая  пилотка,  чудилось  мне
всесокрушающее презрение.
Я тихо вздохнул, зачерпнул  завиток макаронины ложкой, допил через край