семя в цветке, тычинки ли, шевелимые ветром, лезли друг на друга, оттесняли,
сминая  тех,  кто   слабее,  черненькими,  будто  у  карандаша,  заточенными
рыльцами, устремлялись туда, в глубь раны, за жратвой клубки червей. Воронка
раны сочилась  сукровицей,  в  глуби  --  кровью, валяясь  в ней, купаясь  в
красном, рану осушали черви.
Парень, из бывших мастеровых или воров-домушников, открыл гвоздем замок
на двери перевязочной, мы достали  марганцовку, развели  ее в тазу,  промыли
рану, перебинтовали Васю  новым бинтом, высыпали  в охотно подставленный рот
два порошка люминала -- и он уснул воистину  мертвым сном.  Не стонал, дышал
ровно и не  слышал, какой визг подняла  дежурная  сестра, утром  явившаяся с
поблядок.
Припыхтел  в  "филиал"  Владыко.  На машине, на  трофейной,  до  блеска
вылизанной, прибыла  начальница госпиталя, подполковник  медицинской  службы
Чернявская. Тень  в тень вылитая начальница  из  львовского  распределителя,
разве  что  телом  еще  пышнее  и взглядом наглее.  Брезгливо ступив в  нашу
палату, отпнув  от дверей веник, которым мы ночью сметали с матрацев червей,
клопов  и вшей,  натрясенных  из  Васиного гипса,  она рыкнула на санитарку.
Издали,  от дверей же,  мельком  глянула  на  младенчески-тихо спящего Васю,
обвела нас непримиримым, закоренелой  ненавистью  утомленным  взором  давно,
тревожно и неправедно живущего человека.
-- Та-ак!-- криво усмехнулось медицинское светило.
--  Вы  бы  хоть  поздоровались!  -- подал голос кто-то из  раненых. --
Первый раз видимся...
-- Та-ак! -- повторила начальница многозначительно, не удостоив ответом
ранбольного. -- Самолечением  занимаемся?! Двери взламываем! Похищаем ценные
медпрепараты! Угрожаем медперсоналу! --  Она, все  так же держа руки в боки,
мужицкие, хваткие руки  бывшего  хирурга с маникюром  на  ногтях  и золотыми
кольцами  на пальцах, еще раз прошлась взглядом, затем и сапожками по палате
перед опешившим народом. -- Вы что, может, приказов не читали? Может, вам их
почитать? Почитать, спрашиваю?
-- Дак что же, почитайте, --  подал  голос боец  из "львовской артели",
Анкудин Анкудинов,  друг  Стеньки Разина -- Сысоева,  не одиножды раненный и
битый. -- Мы послушаем. Все одно делать нечего.
-- Кто сказал? Кто?
--  Да  я сказал! -- выступил вперед в мужицкие зрелые  лета  вошедший,